От стаи к обществу

Уже в силу строения репродуктивной системы женщины, в ее организм не может быть заложена жадность. Женский организм, существующий для производства себе подобного существа и последующего его вскармливания и защиты, способный отдать всю себя во благо этого существа, не может обладать жадностью. Инстинкт материнства и инстинкт мужской жадности – свойства несовместимые. Однако случаются сбои, когда женский плод оказывается лишенным инстинкта материнства, или, что еще хуже, в женский плод в процессе его формирования, может быть заложена мужская жадность вместо инстинкта материнства. Вот тогда-то и появляется на свет феминистка. Чем отличается мужская жадность от жадности феминистской? Жадный мужчина способен награбленным добром поделиться с тем, у кого он это добро отнял, феминистка же на подобное неспособна. Это вовсе не означает, что каждый мужчина способен награбленным делиться, но только тот, в котором вместе с инстинктом «жадность» соседствует признак «разумность». Не будь этой связи, рабство, внедренное однажды, существовало вечно, а до капитализма очередь так и не дошла. Жадность вкупе с разумностью и создают те экономические условия, посредством которых и рабовладельческие производственные отношения, и капиталистические производственные отношения внедряются в соответствующее общество. Следует лишь заметить, что основанием экономики точно так же, как и идеологии, является определенный уровень пассионарности. Понятно, что пассионарность, как и любой вид энергии, с течением времени расходуется. Критический уровень пассионарности разрушает связку жадность-разумность, что вводит общество в состояние тотальной жадности. В конце концов, всеподавляющая жадность в обществе одерживает верх. Мужчины сплошь становятся неразумны. Перестают делиться даже награбленным и давятся, будучи неспособными проглотить все награбленное. Опять-таки давятся от жадности, от осознания, что не могут все награбленное унести с собой в могилу. Повсеместно мужчины, лишаясь пассионарности, превращаются в субпассионариев и, вкупе с феминистками, прикладывают массу усилий для разрушения того общества, в котором обрели человеческий облик. И те, и другие оказываются неспособными к какой-либо созидательной деятельности, и самым естественным образом разрушают все то, что было создано предыдущими поколениями. Таким образом, даже пережив этническую смерть и пройдя следующий этап своего развития (экономическую формацию), этнос, в результате появления субпассионариев следующего поколения, и, в дополнение к ним, феминисток, вновь оказывается перед неизбежностью ухода в небытие.

Сейчас мы становимся свидетелями, когда Великая Европа, под натиском всеобъемлющей жадности, стремительно разрушая тот фундамент, на котором была выстроена вся европейская цивилизация, уходит в небытие, как в свое время ушел в небытие Великий Рим. Явное различие заключается, прежде всего, в скорости этого ухода. Если Рим уходил вальяжно, неспеша, то Европа, пересев из кареты, запряженной шестеркой лошадей, в реактивный лайнер, со сверхзвуковой скоростью устремилась к своему концу. К тому же Рим уходил под ощутимым давлением уже рожденного христианства, а Европа, точнее, капиталистический способ производства в Европе саморазрушается пока еще лишь усилиями субпассионариев и феминисток, проплаченных самим же, как говорили марксисты в советское время, загнивающим капитализмом. По какой-то причине рождение идеологии, подобной христианству, задерживается. Если она и пустила где-то корни, то все еще скрытно от нас.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)