Экспонат Кривошеев Владимир Степанович…

Экспонат Кривошеев Владимир Степанович,

бомж Петербурга,

Сел на лестницу задом, как люди – иначе никак,

Из ушей сохранившихся вынул два разноимённых окурка

И услышал вокруг, что Гонконг стал сегодня

Сяньганом пока.

Исторический день ещё греться как надо не начал

(По окрестностям воздух всегда несравненно сежей)

Ну а те, посмышлённее нас, проживают на даче

И имеют возможность пугать, при желании, спящих ежей

Самый трепетный мультик всегда – это «Ёжик в тумане»,

Житель утренней дачи невежественной ногой

Наступает на кадр, пряча ножик в джинсовом кармане,

Предвкушая отрезать пораньше грибочек – другой.

Малосольные, хрусткие рыжики, грузди, опята

Ненавязчиво прячутся в малознакомой траве.

На полянке играть в пионеров уже не умеют ребята,

Неуклюжую левую руку прикладывая к голове.

Прячет куст ненадёжный одну разнополую пару,

Тех, что муж и жена, а жених и невеста – потом,

Грибники их обходят, стесняясь смутить перегаром,

И подальше от детских, таких любознательных ртов.

Искушённый компьютером экспонатёнок

в песочек играть не желает…

Игнорируя гипотетический свой поводок,

Бультерьер откровенно, как в рифму заложено, лает,

Потому что, по рифме опять же, к нему приближается дог.

Можно, можно всегда с экспонатом-приятелем

выйти на Стрелку

И, сквозь воздух вещественный глядя на Троицкий мост,

Различая на нём непростительно мелких прохожих,

Соглашаться, что каждый из них однозначно непрост.

Каждый носит в мозгу свой единственный разовый

космос,

А в нагрудном кармане – единственный, нужный ему

документ.

Ветер стаи деревьев гоняет по городу, не беспокоясь,

Что без шума деревьев и ветра практически нет.

Экспонат, мой приятель – поэт с вдохновением,

ручкой, тетрадью,

Любит выйти нежданно на Невский, ему лишь

доступный простор,

Повдыхать его лёгкими, сколько надышится за день,

Чтобы дома потом с лёгким сердцем курить «Беломор».

Вот – муляж его комнаты в мёрзлой, болотной витрине:

Стол как стол, стул как стул и дальнейшем –

кровать как кровать,

На спине исторической – пыль, кое-где

преходящая в иней,

Перед ним – две руки, из которых одной он умеет писать.

Этот вид со спины петербуржца, поэта, мужчины –

Экскурсантам придирчивым он неудобен вполне,

Трёт платочек очки, а ладонь – ледяную витрину,

Посмотреть на себя изучают возможность извне.

А вокруг – Петербург, бутафорский,

совсем безвоздушный,

Тычет в сквере блокадница палкой в живой

шампиньон,

Экспонат затыкает окурками на зиму уши,

Вспоминая, какое название носит отныне Гонконг.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)