Eugenija Palette — Квадрат — 4

-91-

— Идёт, — опять сказал кто-то.

— Ну, генерал Краев все вам рассказал, — проговорил Фиолетов. — Я только хочу спросить – Ну, как мы? Стоим?

— Стоим! — подтвердил хор голосов. И Краев отметил в этом слове, а особенно в том, как оно было сказано, очень решительную составляющую, что немедленно было подкреплено вороньей поддержкой.

Гулливер только что закончил пить кофе, отставил чашку и уставился в одну точку, которая, по всей видимости, находилась на противоположной стене, а именно на ручке двери. Сейчас дверь была закрыта, и ручка не двигалась. Но Гулливер ждал, что вот-вот ручка повернется, и войдет Захар, прихода которого он не то, чтобы боялся, но был настороже. И эта возникшая с первой встречи с Захаром настороженность изрядно досаждала ему. Он устал от этой настороженности, и с большим удовольствием никого бы не видел. Но обстоятельства не позволяли ему сделать это. Захар хотел выставку, а Гулливер ее не хотел. И от этого своего нехотения он устал.

Он устал от своих суетливых и все делающих невпопад и вопреки ему лилипутов, которые были в нем. Они спорили с ним, высказывали диметрально противоположные мнения, взывали е его великодушию, к его незлобивости, к его терпимости ко всем и всегда, к его

широте, желанию помочь, уступить, отступиться. Да, он был таким, этот Гулливер. И, сознавая вполне очевидную уязвимость своего характера, был всегда настороже. Он возражал, когда великодушие и терпимость расценивалась каким-нибудь пигмеем, как слабость, уступчивость, а отступление и незлобивость – как неумение постоять за себя, за свои интересы. И тогда в нем вдруг появлялось упорство, сравниться с которым не могло ничто. Тогда он не слушал даже лилипутов, несмотря на то, что противостояние им требовало не только усилий, но и определенных энергетических затрат. Это отвлекало его от творчества, нарушало гармонию не только бытия, но и восприятия окружающего пространства. А без этой гармонии он не мог работать. Не мог быть собой. Чаще всего он уступал, особенно, если это было непринципиально. Но тут он уступать не хотел. И оттого был зол не только на Захара, но и на самого себя.

— Да черт с ним, — говорил в нем один самый злой и самый маленький лилипут, — сделай ты ему выставку. Ну, не очень талантлив. Понятно. Один он, что ль такой? Ну, приснилось ему, что он должен быть художником. И все тут. Ты его все равно не переубедишь.

— Не хочу, отвечал Гулливер. И какой-то странный привкус, похожий на оскомину, возникал у него на языке.

— Может, подумаешь еще, — продолжал лилипут.

— Не хочу, — опять отвечал Гулливер, и поглядывал на дверь, не повернулась ли ручка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)