ОДИН (Новогодняя зарисовка)

ОДИН
Из окна виден освещенный квадрат улицы, наискосок перерезанный трамвайной линией. Конечная остановка, рельсы свиваются в петлю, за необитаемой кирпичной будкой начинается непроглядный пустырь. Холодно, воздух за стеклом застыл и отвердел, превратился в колючую пыльцу. Из-за поворота вынырнул трамвай, несущий на борту название проворовавшегося и сгинувшего банка, нервно замер у остановки. Илья Головин прильнул лбом к стеклу, напряженно прищурился. Трамвай высадил троих, затворил двери и облегченно заскользил по периметру петли… Не то – дама с военным, мужчина в растопыренной ушанке, с раздутым чемоданом… Опять не то. Н-да, время, между прочим, почти десять, договаривались на восемь. Головин невесело усмехнулся и отошел от окна. Прошелся по комнате, тускло отразившись в висящем в прихожей зеркале: бледный, маленький, скучно-опрятный, вбитый в тесноватый костюм, застегнутый на все пуговицы. Когда-то был модный. И еще – галстук с разводами, напоминающий геологическую карту. Подарок Леры к 23 февраля. «Моему верному защитнику». Убрать к чертовой матери это зеркало. Опять трамвай. Илья Головин бросился к окну. Не то. Это тот самый, пробудившийся после короткой спячки на остановке. Ровно десять. Что это может значить? Он снова, зябко потирая руками (однако и дома тоже не жарко), прошелся по комнате. Маленькая, старательно прибранная комната. Тесновато. Наверное, из-за елки. Накрытый столик в углу. Бледно-серая колбаса с фолликулярными просалинами, блюдо с розоватой жижицей консервов. Королева полей – «Пшеничная». Правда, Горонский обещал разнообразить. Какая пошлая, эстрадная фамилия – Горонский…. Десять минут одиннадцатого. Неужели не придут? Должны были придти все вместе. Кстати, а почему вместе. Ну, Лера с Владиславом – понятно. А Горонский? Он с какого боку? Впрочем, – чушь…
Лера… Вот уж воистину – мы странно встретились. Года полтора назад Илья Головин вынул из почтового ящика письмо и вскрыл не глядя. Первые же слова – «Здравствуй, Милый Рубинчик» его ошарашили, но лишь прочтя первую пару строк, он догадался заглянуть на адрес. Письмо, как и следовало ожидать, предназначалось не ему, а некоему Рубену Тихвинскому. Номер дома и квартиры – его, зато улица –— другая. В конверте кроме письма была фотография, и Головин, ожидавший увидеть на ней, судя по грамотности, жеманное создание с фабрично-заводскими кудрями, был удивлен, увидев на снимке весьма красивую женщину. «Я тут плохо вышла, а другой не было. Мы с братом Владиславом». Рядом с ней сидел в плетеном казенном кресле сутулый юнец, уморительно напоминавший муравьеда. Головин пал перед соблазном и дочитал письмо до конца. Это было надрывное послание с многозначительными недомолвками и туманными угрозами вроде «терять мне нечего». С этим распотрошенным криком души надобно было что-то делать, тем более, что завершалось письмо таким образом: «Что бы там не было ты должен мне ответить обязательно а если ты не ответишь это будет твоей подлостью навсегда. Все еще твоя навсегда Лерикс». Этот жалкий, ощипанный «Лерикс» в хвосте послания подвигнул Илью Головина на странный поступок: лично доставить письмо адресату, Рубену Тихвинскому.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)