Алиби (46 — 60)

-46-

— Пишу диплом, — коротко сказала она.

— По Фолкнеру?

Маша кивнула.

— Я думаю, вам больше подошла бы поэзия.

— Фолкнер и есть поэзия, — сказала она. – Энергия его поэзии неуловима, и проявляется не в сюжете, не в мотивах, не в так называемой фабуле или идее. Она пронизывает всё, как в хороших стихах. Если вы хотите, мы когда-нибудь поговорим об этом, — неожиданно сказала она.

— Если говорить будете вы, я согласен.

Маша рассмеялась коротким тихим смехом, обнажив ровный ряд потрясающе белых зубов. Резцы были совсем чуть-чуть длиннее тех, что были рядом. И эта маленькая подробность показалась Горошину восхитительной. Он и сам не понимал, почему.

— А теперь ты мне скажи,- неожиданно возник Бурмистров, — Чего этот «пришелец» от тебя хотел, — спросил он.

— Ничего не хотел,- отозвался Горошин, и понял, что минуту или две назад почувствовал жуткую скованность.

— Ты чего? – спросил его Бурмистров, уловив внезапную перемену в нем.

— Ты не видел человека с собакой? – спросил его Горошин.-

— Собаку видел, а человека нет, — пошутил Бурмистров очень по-своему.

— Вот и я не видел, — отозвался Горошин.

Маша, сидевшая рядом с Бурмистровым, теперь откровенно Горошину улыбалась. Не прошло и пяти минут, как Виктория погрузилась в туман. Следом за туманом стало быстро темнеть. Туман заполнял легкие, холодил спину, скрывал от глаз все, что только что было рядом. Теперь одни многочисленные фонари из только что бывшей, но вдруг исчезнувшей жизни, поддерживали ориентацию в пространстве.

Несмотря на то, что в мае, в этих широтах, в двадцать два ноль — ноль еще

светло, туман заставил забыть об этом. Влажность девяносто девять и девять десятых процента, подумал Горошин и засобирался домой. Ему нужно было пять минут, чтобы дойти до остановки автобуса. И через пятнадцать минут он — дома. Он встал, немного постоял, сказал «Ну, что ж. Всем спокойной ночи» и немного помедлил.

— Всем спокойной ночи, — опять сказал он, подойдя совсем близко к скамейке, где сидели Бурмистров и Маша. Маша, все так же улыбаясь, глядя на него, не говорила ни слова.

— Ты что это заладил «Спокойной ночи, спокойной ночи» — недовольно проговорил Бурмистров. – Тут я, что ли, спать буду? Забыл? Мы с тобой одним автобусом едем,- договорил он, поднимаясь теперь со скамьи.

— До свиданья,- по слогам сказала Маша, оставаясь сидеть.

— Не по пути? – спросил её Бурмистров.

Она молча покачала головой, перестав улыбаться.

— Занятная девочка, — сказал Бурмистров, когда они, с Горошиным, дошли до автобусной остановки. — Филолог.

Горошин молчал.

Минут через двадцать, простившись с Бурмистровым, который ехал дальше, Михаил подошел к дому.

-47-

Открыв дверь, он вошел, как всегда, не зажигая света. Дверь защелкнулась сразу, оставив его в темной передней. Сознавая, что надо включить свет, он делать этого не стал. Так, неизвестно, почему. Будто из какого-то протеста. Войдя в комнату, подошел к окну. Лужайка, освещенная одним единственным фонарем, стоявшим среди деревьев, и

Автор: evpalette

И невозможное возможно

Алиби (46 — 60): 1 комментарий

  1. Хотя роман ещё не прочитан, я напишу комментарий здесь, сейчас, а то потом уже что-то забуду из того, что творится в моей голове.
    .
    В этом романе удивительным образом переплетаются разные временные пласты – и война с Германией четырнадцатого года (а ведь скоро уже сто лет этим событиям), и Великая Отечественная, и наши годы – тоже время перемен. И всё это – не глазами холодной истории, не сухим пересказом человека, изучившего вопрос, а как бы изнутри, из самого сознания, и даже – подсознания людей, являющихся или являвшихся прямыми участниками тех событий.
    И связь поколений здесь тоже занимает немаловажную часть повествования. Несмотря на то, что Михаил – очень положительный герой, у меня к нему есть некая «претензия»: сам –то он получил от родителей то, что должен получить ребенок – знания о своих предках — родителях, бабушках, дедушках и т.д.; осознание своей причастности к большой семье, ощущение продолжения всего рода, частичкой которого он является… Он вспоминает наставления отца, который учил его быть Человеком с большой буквы; бабушку, учившую его мягкости и компромиссности… Но вот сам-то он ничего не дал своему сыну, которого не растил, не воспитывал, и даже не хотел о нём знать, потому что, видите ли, неправильно выбрал женщину, которая впоследствии родила ему этого сына. А сколько таких прерванных цепочек претерпела Россия и в связи в войнами, и в связи с революцией, и в связи с репрессиями? Наоборот бы: раз уж повезло остаться в живых, так будь любезен отдать долг своим собственным детям, дай им то, что должен, не досадуя на неправильный выбор матери для своих детей.
    .
    Историческая ценность романа тоже налицо. Особенно мне нравятся некоторые детали, такие, как, например, о войне четырнадцатого года:
    .
    «Зашевелились, задвигались солдатики, поднялись русские люди помогать своей подружке Франции. Ату, его, германца, ату! Ишь, чего удумал. Курляндию ему. Лифляндию, Эстляндию. Ничего, авось Бог поможет. Вот подсобим Франции. А потом и Сербии поможем. То их всё турки били. А теперь вона и германец туда же. Неужто Россия братушкам не поможет, — доносился голос Лютикова. – Дай срок, — сказал солдат.»
    .
    А поражают, просто ввергают в шок, такие строки:
    .
    «- Да вот, господин прапорщик, все хочу спросить, — опять подал голос Соленов, обращаясь к Горошину, — Когда ж сапоги дадут. Мне эти полотенца на ногах только итить мешают. Помочь-то оно чего ж не помочь, — договорил он, глядя на Горошина коричневым глазом…
    .
    … в войсках не справляются с продовольствием. Люди голодают. У многих нет обуви. Нет связи командования с войсками. Не хватает офицеров…
    .
    … А одна стрелковая бригада с начала войны никак не могла получить укомплектование. Потом прислали четырнадцать тысяч (!) человек без ружей (!), коих сразу же зачислили в число «ладошников», которые, не имея винтовок, только и могли, что в ладоши хлопать, отгоняя врага. И если пришлось бы уходить, надо было бы уходить, не отстреливаясь. Нечем…
    .
    Вот, что значит до двухсот (!) тяжелых орудий на участке фронта в три (!)версты, подумал Горошин. Он знал эти цифры из штабных сводок. А у нас, по всей Армии, в составе семи корпусов, на двести (!) верст – не более четырех (!) тяжелых орудий.»
    .
    Восклицательные знаки в скобках мои – прошу прощения, не удержалась…
    Обязательно прочту весь роман до конца.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)