Возвращённая к жизни (продолжение)

– Филипп, и ты, и я ездили в Москву, где нам наказали: без суда не расстреливать! – Возразил Белобородов. – Ильич заявил: «Нужен процесс. Открытый. Показательный. Чтобы все видели: беззакония чужды революции».

– Мне никто ничего не говорил. Я со Свердловым общался. Он сказал: действуйте по обстоятельствам.

– Ну ты и с предсовнаркома встречался! О чем же вы тогда  беседовали? – поинтересовался Павел Быков.

– О небесных кренделях!

Я с Ульяновым в ссылке находился. Замечу: его иногда заносит, может и либерализм проявить, а миндальничать революционер не должен! Обязан быть беспощадным к врагам пролетариата и крестьянства. И к внешним, и, тем более, внутренним. Никакой жалости к эксплуататорам! К ногтю!

– А мне лично Владимир Ильич наказал сохранить Романова для революционного трибунала над ним, – заметил Белобородов.

– Под корень эту сволочь! Всех!

– А бабьё при чём, товарищ Голощёкин? Не они же отдавали приказ палить по рабочим, устроили Кровавое воскресенье, Ленский расстрел, – рассудил Георгий Сафаров.

– Чёрт с ними! Можно и оставить. Но Николая с наследником грохнуть!

– Боишься, история даст обратный ход, царевич взойдёт на трон и тебя к стенке поставит? – съехидничал Пётр Войков.

– Не вернётся, если и его расстреляем.

– Но Ленин… – начал снова Белобородов.

– Чего вы с ним носитесь, как с писаной торбой! У меня революционного стажа поболее, чем у него, и я тоже имею право на мнение, а вы к нему обязаны прислушиваться. Чехи, наёмники британских и французских капиталистов уже близко. С ними бывшие царские генералы. Им помогают казаки – все они стремятся вернуть монархию. Но этого никогда не будет. Мы уничтожим деспота! Его устранение – ответ и строгое предупреждение буржуазно-капиталистической контрреволюции, что пытается утопить нас в крови. Казнь – мера верная и своевременная. Выношу вопрос на голосование. Кто за предложение покончить с гадом и его гадёнышем?

– Я воздерживаюсь, – устранился Николай Толмачёв.

– Есть ещё воздержавшиеся?

– А я против губительства Алексея, – заявил Дидковский.

– Кто на стороне Бориса Владимировича? – поинтересовался Голощёкин. – Нет таких? Тогда голосуем за моё предложение.

Увидев поддержку большинства своей инициативе, Филипп с ухмылкой произнёс:

– Пусть председатель Уральского Совета и возьмётся за исполнение воли товарищей.

После совещания в ипатьевский особняк пришли Белобородов, Юровский и Дидковский. Сидя в комендантской комнате, долго молчали, курили, поглядывая друг на друга. Яков принёс из кухни чайник, сдвинул три кружки, плеснул в них заварки, кипятку, подвинул товарищам. Те так же молча отхлебнули. Глава уральской совдепии положил руки на стол, сплёл пальцы. Глянул поочерёдно на созастольников, произнёс с глубоким вздохом:

– Нельзя не подчиниться Москве. Хоть режьте меня – нельзя! Мы можем и сейчас отправить на тот свет Николая Второго. Но цесаревича… Мальчишка, калека. Да и на княжон с царицей рука не поднимется. У меня нет к ним ни ненависти, ни любви, ни презренья. Бабы – они есть бабы, и воевать с ними мне зазорно. Не знаю, чего взъелся Голощёкин… В общем, я против расстрела семьи.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)