Кактус. Листочки 16-18

– Заменяете кого-то? – строго спрашивает меня мужчина лет, наверное, под семьдесят. У него широкие татарские скулы и глаза тоже татарские.

– Нет. Я новая консьержка.

– А почему не спрашиваете, к кому я иду?

– Я слышала, что дверь открыли электронным ключом. Ключ до сих пор у вас в руке, и, кроме вас, никто не входил.

Жилец с удивлением смотрит себе на руку и убирает ключ в карман ветровки.

– Ну, я – Владимир Ильич. Тимофеев.

– Лиля. Очень приятно.

– Приятно, ну да, – неожиданно раздражённо говорит Владимир Ильич и уходит к лифтам.

– Стоишь, как жандарм, – говорит он оттуда.

Владимир Ильич оказывается заядлым коммунистом. Читает газету «Правда» и очень не любит консьержек и швейцаров, считая их бесполезными прихвостнями буржуев. Даже если он заговорит дружелюбно, то всё равно через три минуты примется язвить. «Жандарм» – любимое словечко. И ещё он не интересуется ничьей национальностью.

– Может быть, я тоже социалистка.

– Трутень ты, а не социалистка. Что ты для людей производишь? Ничего, только глазами зыркаешь. Твоя профессия в здоровом обществе вообще не нужна.

– А уборщицы наши нужны?

– Уборщицы – это пролетариат. Только очень несознательный. Я одной рассказывал, рассказывал о классовой борьбе. Спрашиваю, есть вопросы? А она: «Да. Что-то надо сделать?»

– Вы, наверное, с Гулистон говорили. Она – памирка, по-русски почти ничего не понимает. В рыжий красится, да?

– Я и говорю, несознательная гражданка, – отшучивается сконфуженный Владимир Ильич.

Памирка – это ещё ниже, чем узбечка или таджичка. Неважно, если даже консьержка. Памирки «глупые», «грязные», «ленивые». Нарочно другие уборщицы их обижать не будут, но и дружить никогда не станут. Многие не сядут с памирками за один стол.

Гуля-Гулистон всегда чистая, но плохо говорит и по-русски, и по-таджикски, поэтому часто не понимает, чего от неё хотели, и делает не то или не так. Тогда на неё кричат, она съёживается, улыбается и пробует другое или по-другому. Верхний ряд зубов у неё золотой, и это – её единственное украшение. Ни серёжек, даже самых простых, ни колечек. Очень тёмная кожа и волосы выкрашены в малиновый цвет. Алим на Гулистон не кричит, он переставляет ей руки, как надо. Она страдает от стыда, что её трогает мужчина, морщит лицо, чтобы удержать слёзы, но повторяет показанное движение.

Больше всего на свете Гуля-Гулистон боится трёх людей: бригадира, то есть Алима, консьержа из первого подъезда – высоченного таджика, про которого говорят, что он изнасиловал пожилую таджичку, и меня, потому что я люли – цыганка. В моём присутствии у неё пропадают те немногие русские слова, которые она выучила, она улыбается и незаметно (ей так кажется) делает знаки руками – отвести моё колдовство. Возможно, Гулю нарочно запугивают другие узбечки, она ведь очень простодушная, на любую побасенку широко открывает глаза и восклицает: «Во имя Аллаха!» Это мне рассказала как-то другая уборщица.

Один раз Гулистон решается прийти ко мне погадать. Пытается отдать золотое кольцо, довольно толстое, но я убеждаю её, что мне хватит двухсот рублей. Когда я начинаю рассказывать, что карты говорят, она останавливает меня и знаками просит записать. Потом уносит записанное к самой доброй из уборщиц – чтобы та перевела. Потом уезжает домой. Она только из-за отъезда и решилась подойти ко мне так близко. Ещё в честь отъезда Гулистон решилась выпить – сразу водки – и её мучительно, со слезами, рвало весь последний вечер в Москве.

(Только до 9 марта – скидки на все модельные туфли в нашем магазине!)

***

Кактус. Листочки 16-18: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)