ЧУЖОЕ ДИТЯ

– Ну валяй, – подумав, разрешил дядя Рауф, – только накинь что-нибудь, там холодно.

Маратик насупился. Ему очень не нравилось слово «валяй». Мама иногда говорила, когда он шалил: «хватит дурака валять!». А как это – валять дурака? Однажды спросил. «Очень просто, – мама рассмеялась и перестала сердиться. Она вообще долго не сердилась. – Берут дурака, кладут его на пол и валяют. Туда-сюда!»

Маратик, путаясь в рукавах, влез в теплую фуфайку и, шаркая незастегнутыми сандаликами, вышел в тамбур. Там и впрямь было холодно, он даже пожалел, что увязался. Хотя, если уж откровенно, он просто заподозрил, что дядя Рауф собрался убежать, как тот дядя в красной майке. Теперь-то ему даже немного стыдно, что он так подумал – дядя Рауф добрый, он никогда не бросит его одного в поезде.

На повороте вагон резко повело в сторону, Маратика слегка прижало к холодной обшарпанной стене. В дверном окне он увидел слабые, словно отраженные в темной воде, огни неизвестного поселка, уходящего от него навсегда во тьму, несколько машин, стоящих друг за дружкой у шлагбаума, здание станции, название которой он не успел прочесть, гипсового Ленина в кепке и поднятой рукой, будто он хотел поезд остановить. Маратик вдруг подумал, что все эти люди у шлагбаума, которых неведомая нужда погнала среди ночи непонятно куда, сейчас, наверное, с раздражением смотрят на этот поезд, который их задерживает, и знать не знают, что в поезде едет он, Маратик, который сейчас думает о них и, наверное, никогда не позабудет. Они, может, скоро умрут, а он их будет помнить. Ему стало грустно при мысли, что они никогда уже, вероятно, не встретятся, и никогда он не узнает, куда вела их ночная дорога.

– Ты помнишь Казань, Маратик? – спросил дядя Рауф, закуривая и разгоняя ладонью дым.

Маратик кивнул. Он помнит. Большой такой город, побольше, пожалуй даже, чем Кулунда. Помнит дом, где они жили, на улице с веселым названием «Хороводная», их большую комнату, в которой они жили втроем – мама, Маратик и он, дядя Рауф, который тогда назывался папой. Он тогда был другой, веселый, шумный, у него была колючая рыжая борода. Жизнь вообще была тогда веселой.

– Жалко, ты маму не любил, – помолчав, сказал Маратик. – Она хорошая. Тоже очень веселая. И красивая.

– Почему не любил? – глухо и отрывисто сказал дядя Рауф, отвернувшись к окну. – Кто тебе сказал?

– Тетя Агата сказала. Она еще сказала, что у тебя есть семья. А ты мои письма получал? Когда мы в Кулунду приехали, я тебе сразу три письма написал.

– Нет, не получал, – вновь помрачнел дядя Рауф.

– Жалко. Это, наверное, оттого, что я карандашом их писал. Я тогда не умел ручкой писать. Теперь вот умею. Я вообще много умею…

– А мама слышала, что… ну тетя Агата сказала? – спросил дядя Рауф, не оборачиваясь.

– Конечно, слышала. Она ей говорит: Денисова, не лезь не в свое дело. Денисова – это тети Агаты фамилия. Правильно ведь мама сказала?

– Правильно.

– И я тоже думаю, что правильно, – сразу воодушевился Маратик. – Подумаешь, семья. Мы ведь тоже семья. А вообще-то тетя Агата хорошая.

– Веселая? – дядя Рауф вдруг усмехнулся.

– Веселая. Она стихи пишет, только непонятные. На пианино умеет играть. У нее муж сидит в тюрьме, мама говорит, что его в тюрьму посадили неправильно. Дядя Рауф, а мы где будем в Казани жить. На Хороводной?

Дядя Рауф долго молчал, выпускал дым. Маратик хотел уже переспросить.

– Нет, – наконец ответил он. И тотчас спросил торопливо, с какой-то надеждой: – А ты бы хотел? Ну просто скажи: хотел бы, а?

ЧУЖОЕ ДИТЯ: 5 комментариев

  1. Вот, что показалось неровным:

    «…и даже товарняки – им с мамой как-то приходилось ехать в товарняке. Но то – днем, когда светло и шумно, можно смотреть в окна, а вокруг полно людей. » Такое впечатление, что товарняк был с окнами.

    «Маратик лег, свернулся калачиком, быстро согрелся, и вновь так и не успел заметить, как ласковые ночные птицы уложили с колышущихся крыл на дымное облако и унесли в полутемный мир радостных и тягостных встреч.» Здесь не ясно кого или что ночные птицы уложили и унесли. Видимо ночные птицы уложили его с колышущихся крыл и т.д.

  2. Antipka написал:

    Видимо ночные птицы уложили его с колышущихся крыл

    Конечно. Пропущено слово. Благодарю.

  3. отличная вещь. Если бы не было в заголовке пометки автора, что это отрывок, решил бы, что это самостоятельный рассказ. Очень много всего успелось увидеть, как в стихах.
    Вот про военного, который звал во сне Звонарёва. Как он погрустнел, когда его спросили о стреляющих мальчиках. Про дядю Рауфа, который был папой, да перестал. Про одиночество проводницы Зинаиды. Про ветерана-пьяницу и хама с верхней полки.
    И отдельно — про наступление сна, про эту стену.
    Здорово, одним словом. Сейчас приведу мысли в порядок и что-то более осмысленное напишу

  4. Мне очевидно, что это отрывок, поскольку неясно пока — в чём конфликт сюжета, ведь именно он вскроет художественно-повествовательную ценность произведения. Так что мнения пока что могут носить лишь формальный характер. А сюжет в мироощущениях ребёнка — всегда пронзителен и неожидан…
    Авторы, которые дерзают в поэзии и прозе, всегда вызывают у меня уважение, поскольку это совершенно разные литературные стези. Это как владение полным диапазоном голоса.

  5. Спасибо на добром слове.
    Отрывок — пожалуй, сильновато сказано, ибо повести как таковой нету. Есть два рассказа об одних и тех же людях. «Ночная птица» и «Чужое дитя». Но у первого покуда нет электронной версии. Надо сделать

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)