ЛЕДЯНАЯ СТРАНА

Это где-то, — не в старом ли северном крае? — не знаю!
Это где-то, — не в старом ли северном сердце? — в моем!

Э. Верхарн

Жил Шурик с матерью в просторной однокомнатной квартире, где с помощью огромного старинного шифоньера отгородил себе закуток у окна. В этом закутке помимо узкой деревянной тахты стоял раскоряченный журнальный столик и тумбочка от трюмо. Заднюю стенку шифоньера Шурик густо оклеил фотографиями, репродукциями и по­литической картой мира. Это была его берложка, и он очень ревниво относился к вторжениям туда посторонних. Уголок был заповедным для всего остального человече­ства.

Трудно сказать, что бы ответил Шурик Ковалев на во­прос: чего бы ты хотел более всего в жизни. Соврал бы, наверное, что-нибудь, да и как не соврать на такой дурац­кий вопрос, который и задают только затем, чтобы всучить потом по-отечески какую-нибудь дешевую кустарную под­делку. Но сам для себя Шурик на этот вопрос ответил давно. Более всего на свете он хотел бы покоя. Покоя он желал всю жизнь, до двадцати — бессознательно, а после двадцати — осознанно вполне. Впрочем, и в ранней юно­сти не хотелось Шурику ни в сабельный поход, ни на крон­штадтский лед. Особенно на лед не хотелось.

Обитель покоя виделась ему в образе маленького, су­губо не нашего городка, вымощенного свежевымытой сире­невой брусчаткой, с двухэтажными домиками, населенного приветливыми, обстоятельными мужчинами и улыбчи­выми, домовитыми женщинами. Жил бы он там до глубо­кой старости, ходил бы в церковь и голосовал бы на вы­борах за какую-нибудь прогрессивную партию.

А еще Шурику хотелось в Гренландию. Не активно, ко­нечно, а чисто теоретически. Даже если б случилась такая материальная возможность, вряд ли бы он туда поехал. Ему просто нравилось хотеть в Гренландию, нравилось любить простую и разумную природу севера.

Маму его, Екатерину Вячеславовну, эти бдения у кар­ты поначалу вполне устраивали — все лучше, чем по под­воротням шляться,— а потом начали беспокоить. Она с некоторых пор стала заводить с Шуриком обстоятельные разговоры и с похвалой отзывалась о соседке Миле. Со­седка Мила работала преподавателем музыки в школе, часто приходила к ним посмотреть единственный на пло­щадке цветной телевизор, или за швейной машинкой, ко­торую Шурику приходилось покорно, по-соседски тащить к ней в квартиру, вызывая там радостный гостеприимный переполох. Мила была близорукой, быстро полнеющей де­вушкой, она забавно не проговаривала букву «р», втайне занималась аэробикой, невероятно конфузилась и камене­ла, когда по телевизору, особенно в присутствии Шурика, мелькал какой-нибудь эротический сюжетец. Она, соб­ственно, и была воплощением того самого покоя, о кото­ром так мечтал Шурик. Беда, однако, была в том, что как женщина она его не волновала и потому тяготила.

Волновала же Шурика совсем другая особа, машинист­ка из машбюро Инна Колышева. А началось все с ерун­ды, о которой, право, и говорить-то неудобно. Дело в том, что явилась она ему однажды во сне, причем совершенно, извините, голой. Вот так, ни с того ни с сего. Явилась, за­просто подошла к нему и погладила по голове. «Ты чего это? — спросил Шурик.— Случилось что-нибудь?» Инна печально кивнула, по лицу ее катились слезы. Шурику стало ее жалко, да так, что он сам едва не прослезился. «А ты чего?» — спросила Инна. «Да так. И сам не пой­му»,— всхлипнул во сне Шурик. «Эх ты,— улыбнулась тогда Инна,— а говоришь — Гренландия…»

Вот такой ду­рацкий сон.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)