Эпилог

Желто-багровые отблески огня плясали на его изрытых рубцами скулах, подсвечивали кошачьим блеском зрачки, когда он стоял недвижно перед пылающим домом. Домом старика Нормана, его домом. Его подожгли ночью, плотно подперев кочергою дверь. Подожгли грамотно, с трех сторон. Сильный порывистый ветер дело довершил. Гравер выскочил из окна второго этажа, успев вслепую, задыхаясь от дыма, спасти лишь чемоданчик Нормана да холщовую котомку с кинжалом.

Как завороженный, даже с какой-то блуждающей улыбкой смотрел он на пышные соцветия искр, оскаленные, раскалённые доски и бревна. Смотрел, как салютуя петардами, треском и адским шумом уходила — целиком и безвозвратно — вся его прошлая жизнь.

У него не было времени на долгое прощание с прошлым. Надо было уходить: возле пожара, как водится, уже начал копиться народ, и ему вовсе не нужно было, чтоб кто-то обратил внимание на стоящего почти в исподнем под холодным декабрьским дождем и штормовым ветром человека.

«Тупик? Да что вы! Это отличный повод начать всё с начала», — вспомнились ему слова старика Нормана. Да. Вероятно так. Этот дом был слишком хорош, чтоб возможно было надеяться прожить в нем до скончания века. А теперь? Дома нет. Нет Каппы, дом Присциллы продан в спешке за бесценок. Ехать туда, к ней — опасно. Оставалось уезжать из города. Навсегда.

***

А потом были скитания. И не было им конца. Сосущая жажда ремесла в обмен на бесприютность и бездомность одарила мгновенной, рельефной, многомерной памятью, цепким и холодным глазом лучника, неутомимостью, способностью спать по два часа в сутки. Он брался за любую работу и никогда не торговался. Не от бескорыстия. Скорее, от равнодушия. Он почти никогда не жил на одном месте свыше одного месяца — вся та же изнуряющая жажда ремесла всякий раз гнала его с едва насиженного места, маня соблазнами новых знаний.

В родном городе более не появлялся, но несколько раз бывал в дальнем его предместье, где жили Присцилла и Дороти. Отдавал им все, что было нажито, и вновь уходил прочь, опустошенный и свободный.

Со временем он бывал вхож в самые высокие дома, однако про прошествии времени никто не мог вспомнить его, да и не стремился. Состоятельные заказчики, заполучив заказ, старались поскорее забыть его, как наваждение. Пронзительный, хотя и невозмутимый взгляд, отсутствие даже подобия почтительности, искаженное зигзагом уродства лицо — немногие могли вынести.

Сказывают, это именно он выгравировал для папы Урбана VIII на огромном оливковом хризолите полный текст Pater Noster. Что, однако, не уберегло его года два спустя от суда инквизиции. Кто-то донес, будто он самолично вырезал на ониксовой меноре стих из Талмуда для Антверпенского раввина. Причем стих, будто бы, с хулою на Господа нашего Иисуса Христа! Раввин благополучно откупился, хоть и не задешево, На Гравера же надели кандалы.

Спасло же, как ни странно, заступничество вдовы старшего брата бургомистра Антверпена Гризеллы ван Клеве, урожденной Фирлинг.

Бог весть, что подвигло эту богатую и знатную женщину, ведущую, однако, замкнутый, почти затворнический образ жизни заступаться за безродного чужеземца. Разное говорили. Однако ж после изрядных мытарств и трат немалых все же вытащила Гравера из подвалов Святого трибунала, пожелтевшего, тощего, с отросшей бородой, со шрамами на запястьях. У него даже щека дергалась, и веко было красное и вспухшее, что делало его похожим на гнома, — злобного и смешного.

В доме вдовы ван Клеве он провел около дух месяцев. Неведомо, правда, в качестве кого. В добродетельности вдовы никто не сомневался, да и вид у гостя был таков, что заподозрить что-либо безнравственное было немыслимо. Однако же странно…

***

Эпилог: 2 комментария

  1. Хорошая глава , Улисс. Понравилась так же, как «испанская».
    И кинжал в финале, как манок. Вот если еще не сгорела бы картина…

  2. Вот так, госпожа Ридер, заканчиваются произведения. Даже немного жаль.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)