ЦАРЬ КРИТСКИЙ

Вскоре Пасифайя с челядью переселилась во внутренний флигель царского дворца, на берегу искусственного озера. Это в общем-то было неслыханной вольностью, добропорядочные незамужние женщины из дома-то не должны были выходить в одиночку, а тут… Дворец очень скоро заполнился какой-то несусветной швалью – музыкантами, танцовщицами из пафосского святилища, поэтами, фокусниками, прорицательницами. Хорошего в этом было мало, но никто не осмеливался сказать слова, ибо матушка наша была прямо-таки в восторге от этакой жизни. А Сарпедону было все равно, он, похоже, и невесту свою не слишком замечал, хоть и наведывался во флигелек почти еженощно… Тесей, не сиди как истукан. Все, что поставлено на стол, поставлено не для красоты, уверяю тебя. Налей заодно и мне. Это кипрское вино, его можно не разбавлять…
(Меня эти ночные оргии мало привлекали, вернее сказать, вовсе не привлекали, но некая бесстыдная, порочная слабость порой брала свое, хоть я и сознавал, что ничем хорошим это не может кончиться. Я то убеждал себя, что хожу на них из-за того, что не хочу отставать от брата, то ссылался на скуку и бессонницу, то готов был признаться в собственной порочности и сладострастии. Пока однажды не понял с пренеприятной ясностью, что хожу туда, на поляну в глухом, уголке сада, по одной единственной причине: из-за Пасифайи. И именно оттого, что ни на миг не сомневался – стоит мне захотеть, она будет моей. Я понял тогда, что мучает, оказывается, не недостижимое, а как раз вполне достижимое. Плоть не задает вопросов и не отвечает на них. Она не прислушивается к доводам разума, ибо не подвластна ему.)
И вот случилось-таки то, что давно уже можно было предугадать. То была заурядная ночная попойка на нижней, нависшей над морем террасе сада, пришли музыканты, танцовщицы, привели даже какую-то жуткого вида ручную пантеру. Сарпедон был пьян, хотя я, право, не помню, много ль он выпил. И вот в самый разгар он вдруг громко, так, чтоб непременно все слышали, сказал, что, мол, к сожалению, он принужден всех оставить, потому что его давно уже ожидает невеста. Он встал со скамьи, его сильно качнуло, он даже едва не упал, причем, прямо на меня. И тут я сказал… «Сарпедон, не надо бы тебе никуда ходить, тем более, к невесте. Останься тут, а к Пасифайе, если ты не против, могу пойти я. Уверяю, она спросонок не заметит. А ежели и заметит, возражать не станет…» Вот что я сказал, слово в слово.
Что произошло дальше, – в общем-то ясно без слов. Сарпедон побелел, словно из него выпустили кровь, хмель из него. Он ударил меня по лицу… кажется, два раза, хотел схватить за горло. Я попытался было что-то ему объяснить, а потом вдруг понял, что это бесполезно. Главное, никто не пытался нас разнять, все точно окаменели. Хотя вообще-то потасовки и даже поножовщина на этих застольях были делом вполне заурядным…
–… Итак, Сарпедон весьма натурально разыграл сцену бешенства, пламенной ревности. Ха, настолько натурально, что я сам почти поверил в истинность чувств. Задыхающимся голосом он велел мне идти следом за ним, и сам, не оборачиваясь, пошел вниз, на морской берег.
Когда мы наконец спустились на берег, мне стало окончательно ясно, что никакой ревности и близко не было. Сарпедон был спокоен как никогда. Он просто вознамерился меня зарезать, спокойно, с сопящей деловитостью подпаска. На берегу не было ни души, видно, он об этом позаботился, и потому не было никакой нужды продолжать играть в оскорбленного жениха.
Сарпедон протянул мне нож. Вот он, кстати, – Минос отстегнул с пояса и небрежно бросил на столик нож с длинным лезвием в виде ивового листа и выгнутой костяной рукоятью, – как видишь, я с ним с тех пор не расстаюсь. «Ты мой брат, – сказал он мне, – но на братскую нежность тебе рассчитывать не стоит. Я не из тех, кто прощает оскорбления». В общем, что-то в этом роде. То, что мне не стоит рассчитывать на братскую нежность, он мог не говорить.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)