На деревню, дедушке… (рассказ)

Алексей Курганов

На деревню, дедушке… (рассказ)

Саню Пургина похоронили. Вот ведь беда какая! Тридцать восемь ещё не исполнилось, ничем не болел, поддавал очень осторожно, не как все, бабам нравился — в общем, как это говорится, ничто не предвещало. Шли вместе с ним, Ванюшкой, со смены домой, зашли в «Трёх поросят», кружка пива плюс «прицеп» на сто пятьдесят (больше не надо – ежедневная норма), выпили, закусили какими-то бутербродами, выходить стали — и прямо на пороге Саня вдруг побледнел, рот раскрыл (сказать чего, что ли, хотел?) и повалился набок. Ванюшка еле-еле успел его подхватить. Сначала подумал: споткнулся Саня. В лицо ему глянул: нет, не споткнулся. Лицо у него было совсем не с п о т ы к у ч е е.
Дальше –по схеме: «скорая» — больница – реанимация – «медицина бессильна». И самое главное, что его, Ванюшку, просто-таки поразило-подкосило, так это не то, что Саня умер. Это, как говорила его, ванюшкина, покойная бабушка Василиса Ивановна, все под Богом ходим, а гроб каждому с младенчества готов. Его поразили сама обыденность, простота, о б ы ч н о с т ь случившегося. И ещё – как же быстро-то! Один момент! И всё ведь нормально шло, обычно, привычно- скучно — и нате, получите! И очень даже просто! Раз — и в белых тапочках!

— Не, ну как же так, Сим? – насел он на поминках на Симу Игорева (кому – Сима, а остальным – Серафим Васильевич, заместитель главного врача больницы, уважаемый в городе и почти не коррумпированный человек), давнишнего, ещё с детства, их с Саней приятеля.
— Чего? – не понял Сима. Он во время этого вопроса как раз котлету ел. Он их любит, котлеты-то, ещё с самого раннего детства. Особенно с горчичкой. Все ещё удивлялись: ты гляди, сморчок сморчком, думали, и не выживет — а какой удивительно е д у ч и й оказался! За уши от тех котлет не оторвёшь! И горчицу прямо ложками жрёт! И запорами не страдает! Не, чего-то не то творится в его растущем организме. Как бы и на самом деле не помер от этих изрядно нагорчиченных котлет.
— Ну, Саня-то!- наседал Ванюшка. — Ведь всё нормально было – и на тебе! Сливайте воду, проезжаем Сочи!
— Ну и чего? – поджал своими докторскими плечами Сима. – Трансмуральный инфаркт. Не такое уж и редкое дело.
— Ни хрена себе «не редкое»! Человек угробился! И, главное, не болел ничем!
— Бывает, — опять пожал плечами Сима и прицелился вилкой на очередную котлету. Прямо хоть блюдо от него подальше отставляй!
— Но не в тридцать же семь! Чего городишь-то, доктор!
— А хоть в двадцать пять! – вдруг разозлился Сима. – Чего ты ко мне приканителился? Заладил, понимаешь, отчего да почему! Да ни почему! Просто так! Понятно?
— Ага, — сказал Ванюшка и выпил стопку. — Понял. Спасибо. И такие вот барбосы нас лечут. Как мы все ещё живые-то ходим с такими докторами.
— Ну, раскудахтался…- проворчал Сима огорчённо: пока он с этим Ваней непонятливым разговаривал, сосед, который справа сидел и притворялся что уже наелся, с блюда последнюю котлету подобрал. Остались одни салаты. А их по питательности с котлетами, конечно, даже и сравнивать смешно. Нет, Сима был не бездушным человеком. Просто благодаря своей врачебной должности он научился смотреть на жизнь цинически и философически. Да и подобных случаев нагляделся за свой рабочий стаж уже выше крыши. Профессиональный цинизм – вот как это называется. Только Сане-то от этого уже не легче… От этого никому не легче… Ни пока живым, ни уже отжившим…

От выпитой стопки Ванюшке не полегчало и ничего не изменилось. Пить он совершенно не умел. Пробовал научиться — ничего не получилось. Не брала его водка, вот и всё! Вот ещё одна загадка природы! Прямо смех: батя, царство ему небесное, от алкогольного цирроза загнулся, деды тоже был питоками, каких поискать, так что — по идее и наличию соответствующих генов – сам Ванюшка должен был обязательно стать потомственным алкоголиком, а ему всё бы хрен. Он и в «Трёх поросят» ходил с ребятами не по желанию или потребности, а так, из вежливости, чтобы белой вороной не выглядеть. Вот и с Саней заходил только потому, что они — друзья. Их настоящих-то друзей, таких, чтобы до самого гроба, у него всего двое было: Валька Кудряшкин, он сейчас на Севере работал, нефть качал, и Саня. Был… Валька на похороны прилететь не мог, по сотовому сказал: третьи сутки метёт, вылететь не могу, так что если только на девять дней, да и то если эта грёбаная погода не успокоится. Так что вы уж, ребята, сами там… Сколько денег надо? Говорите, сейчас же вышлю.

С поминок Ванюшка пошёл к себе в общагу. Он уже третий год здесь жил, как с Нонкой развёлся. Квартиру поделили: ей – однокомнатную, но у чёрта на куличках, а ему — комнату в заводской общаге, зато до завода ходу три минуты. В общежитии у него была отдельная комната, пошли навстречу, выделили как передовику и ударнику производства, активно участвующему в общественной жизни завода. Это ещё и Нонка постаралась. Она там, в профкоме давно работала и не такие дела прокручивала. Опять же при выделении учили что он, Ванюшка, совершенно не пьющий (ежедневные сто пятьдесят у них на заводе ни пьянством, ни тем более алкоголизмом не считались. Это было что-то вроде обязательного повседневного ритуала. Вроде показа пропуска на проходной). Так что нормально было всё. Живи – не хочу! Тьфу-тьфу-тьфу…
Он пришёл к себе в комнату, разулся-разделся, заварил чайку «со слоном» и включил телевизор. Мне восемьдесят восемь лет, тут же бодрым голосом заверещала с экрана какая-то подозрительно молодая для такого возраста старушка (Ванющка поморщился: врёт, наверное! Конечно врёт! Она же на телевидении!). У меня уже и руки не двигались, и ноги отваливались, и голова тряслась, и ложку я мимо рта проносила (как же ты её проносила, если руки не двигались, подумал Ванюшка с ехидцей. Ну, телевизионщики! Ну штукари! Хоть бы проверили, чего ей там для телевизионного произношения написали!), и уже не соображала ничего — а неделю попила эти вот таблетки (и бабка показала крупным планом какие, чтобы все смотрящие сейчас телевизор зрители их название внимательно прочитали), и теперь к себе на восьмой этаж поднимаюсь совершенно пешком, и совсем без лифта, который у нас в подъезде всё равно не работает. И очки перестала носить. И вижу всё в удивительном свете и даже собираюсь замуж за горячо любимого человека. Так что пейте эти вот таблетки! — и опят сунула Ванюшке под нос ярко-красную коробочку.
Ванюшка эту фальшиво-цветущую и прямо-таки искрящуюся от предчувствия близкой бурной половой жизни старуху сразу же возненавидел. Старая простепома, подумал он, глядя на её счастливое лицо с очень хитренькими поросячьими глазками. На восьмой этаж она, видишь ли, без палки забирается. Пить-курить начала. Дурака какого-то себе нашла на старости лет. Хоть постыдилась бы глупости на всю страну говорить! Хотя это, конечно, понятно – реклама. В ней чего угодно скажешь, потому что платят (об этом он в каком-то журнале прочитал, где всевозможные разоблачения печатают из жизни «звёзд») очень нехило. И всё равно – дура. Деньги деньгами, а совесть-то всё-таки нужно иметь! Блюсти свою стародевическую гордость и честь!
— Пишите нам на нашу передачу! – сказала вынырнувшая сразу после исчезновения бабки вызывающе красивая молодуха и для приманки качнула своими очень серьёзными грудями. – Мы всегда готовы прийти к вам на помощь с этим нашими погаными таблетками, которые так никто и не берёт, хотя мы их и ежедневно рекламируем! А сейчас – прогноз погоды!

Адрес рекламы Ванюшка запомнил сразу, с первого взгляда. Была у него такая особенность: то, на что он больше трёх четырёх секунд посмотрит, на отрываясь, откладывалось у него в мозгу вроде постоянной фотографической карточки. Тебе бы, Ваняш, академиком работать, уважительно говорил покойный Саня. Или шпионом. Каким-нибудь оберштурмбанфюрером Максимом Исаевым. Деньги бы лопатой грёб за продажу государственных секретов горячо любимой Родины. Не то что на нашем (далее следовало очень нецензурное определение) заводе. А, Ванюш? Чего задумался-то, партайгеноссе Штирлиц? О чём ты всё время думаешь, а? Может, у тебя глисты завелись?
— Не надо мне никаких государственных секретов, — отвечал он Сане. – Лично мне и в нашем цеху не дует. И зарплаты мне за глаза хватает. Так что погодю. Подумаю.

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Это Ленка. Она на Ванюшку уже давно, ещё с прошлого года, серьёзный глаз положила, поэтому никогда не упускала случая лишний раз о себе напомнить. Чтобы не забывал: я, Ванечка, здесь, твоя, может быть, любимая. Постоянно на страже и постоянно рядом. Как это в песне про «Неуловимых мстителей»: «вы нам только скажите, мы на помощь придём!». Так что, может, надо чего? Ты только свисни — я мигом слетаю и принесу. И даже бесплатно.
Ленка была целеустремлённой девушкой (хотя, конечно, уже не девушкой. С этим недоразумением Ваняшка помог ей успешно справиться ещё в прошлом году, на заводской турбазе, под пенье соловьёв и звон стаканов) и была твёрдо уверена: мужика нужно не влюблять в себя, а брать измором, длительной и беспощадной осадой, без всяких надежд на милосердие.
— Чего? – сказал Ванюшка , открыв дверь.
— Ничего, — пожала она плечами. Можно было, конечно, обидеться на это его грубое «чего», но Ленка знала: обиженной физиономией и прочими лицемерными ужимками-гримасами Ванюшку не прошибить. Пробовала, и не раз. На обиженных воду возят. Так что дохлый номер.
— Ты где был-то, Вань?
— На поминках, — сказал Ванюшка, не пуская её в комнату. – Саню похоронили.
Ленка поступила глупо: тут же начала кудахтать, изображая из себя мировую скорбь. Дескать, да-да, я в проходной сегодня некролог видела, симпатичный такой, нос картошкой. Тридцать семь, жена, ребёнок, горе-то какое, мамочки!
Ванюшка многозначительно поднял брови. Тебе-то что за дело, подумал он неприязненно. Ты же с Саней даже знакома не была. Он вдруг поймал себя на мысли, что за это вот фальшивое кудахтанье испытывает сейчас к Ленке такое же гадливое чувство, что и к телевизионно-рекламной, пока незамужней бабке.
— Ты иди, Лен, — сказал он угрюмо. – Не до тебя мне сейчас. Иди.
— Ага-ага! – понятливо закивала она в ответ, и Ванюшкина злость на неё, ещё толком и не разгоревшись, начала утихать. – Может, принести чего? А, Вань? Может, водочки?
— Не надо ничего, — отказался он всё тем же угрюмым голосом и закрыл дверь. Достали, подумал он не конкретно на настырную Ленку, а на всех вообще. В родной комнате покоя не дают. Вот и Саню тоже так же доставали. Может, он от этого постоянного д о с т а в а н и я и двинул. А, может, человек хочет один остаться? Может ему надоели все подряд? Нет, какие же всё-таки люди кругом неделикатные! Никакого сочувствия! Все так и норовят в душу залезть!

Телевизионный адрес стоял у него перед глазами. А вот сейчас возьму и причешу эту бабку с этими её дурацкими таблетками, вдруг со злорадством подумал он. Решение пришло как-то само собой, как-то ниоткуда и вдруг. Нет, такое бывает! Сначала даже пугаешься (дескать, мать моя женщина, чего это на меня вдруг накатило-то? С какой стати?), а потом понимаешь: нет, всё правильно. Ничего не накатило и никакое это не помрачение ума! Нормальная человеческая реакция на всякую гнусность. Да и после похорон-поминок надо было как-то разрядить накопившееся напряжение. Вот очень кстати эта сумасшедшая бабка и подвернулась.
Сейчас я тебя, старая колбаса, умою по полной схеме, бушевало у Ванюшки внутри. Замуж она, видите ли, захотела! Смотри, не надорвись от радости, а то ещё забеременеешь! Родишь тоже какого-нибудь… таблетированного! Тебе же аборт нельзя, ты же от такого хирургического вмешательства сразу рассыплешься. Вот уж тогда смеху-то будет!
Никогда он не был таким злым как сейчас. Достал из одёжного шкафа тетрадку, куда иногда записывал разные жилищно-коммунальные и прочие бытовые мелочи, аккуратно выдернул из середины двойной неисписанный листок, взял из тумбочки ручку и уселся за стол. «Здравствуйте, уважаемые…(Ванюшка замешкался. Сделал над собой усилие и написал – «господа». Сейчас вроде бы именно так принято обращаться. И то, ведь не «товарищи» же ему эти рекламщики, в конце концов! Какие они ему товарищи? Товарищ ему Валька, которого как назло пурга домой не пускает. Товарищ ему Саня. Был…)…господа! Сегодня вы показали в рекламе старушку с таблетками (и он написал название таблеток). Нет, я понимаю, что это всего лишь реклама ! (Он хотел написать: «в ней всё что угодно можно показать», но писать этого не стал. Он был тактичным человеком, хотя пролетарии на их заводе особым тактом не отличались. И вообще, зачем ёрничать, зачем собачиться? Нельзя так! Не по-людски это!). Я всё прекрасно понимаю, но зачем же Бога гневить? («гневить» или «гневовать»? Гневить, да. Так правильно. Ванюша не был набожным человеком, но Бога никогда не хулил. Может, он и на самом деле есть. Может, он сейчас как раз с Саней разговаривает.) Этой старушке – она сама сказала –уже сто лет в обед, поэтому при чём тут какие-то таблетки? У вас чего, никого помоложе не нашлось? Это ведь прямо смешно такое показывать! Она, конечно, в силу своего старческого маразма (зачеркнул последние два слова, написал сверху — «возраста») уже не разбирается в ваших телевизионных тонкостях, да вы ей наверняка ещё и деньжат подкинули, чтобы она всякую хрень бормотала (он зачеркнул про деньги и хрень, написал просто: заплатили), но ведь жалко человека! Зачем её на посмешище выставлять? Сами же старенькими будете, если, конечно, доживёте! («если доживёте» немедленно вычеркнуть, немедленно! А то ещё подумают, что он им угрожает! И вообще, письмо надо будет потом начисто переписать.) Вам ведь тогда самим не понравится, если вас кто-нибудь тоже так подставит. А у неё, небось, («небось» вычеркнуть. Написать «наверно». Да, до Льва Толстого ему, Ванюшке, плыть – не доплыть!)… и дети есть, и внуки. Зачем же их позорить такими заявлениями? А насчёт замужества, это я понимаю. Если припрёт, то и в двести лет мужика захочется. (Ванюшка, ты совсем сдурел! Чего ты пишешь вообще! Вычеркни про замужество! Немедленно!). Но всё равно по-людски надо, чтобы другие над такой невестой не смеялись. И над её сединами (А вот про седины, это он удачно ввернул! Прямо как всё тот же Толстой, которого он в школе терпеть не мог.)».
Ванюшка откинулся на спинку стула, вытер рукой пот со лба. Трудная штука это писательство! Это тебе не у токарного станка стоять! Не в «Трёх поросятах» освежаться! Это натурально горе от ума! Ну те-с, продолжим, господа из телевизора!
«…у меня вот товарищ умер, — подошёл он к самому главному, к самому наболевшему. — Прямо в пивнушке, на пороге (зачеркнуть! Интересно им читать про твою пивнушку! Написать: « После трудовой смены, на которой выполнил сто десять процентов»). И представьте себе, не болел ничем! И таблеток этих ваших поганых отродясь не глотал (та-а-ак… Совсем сдурел. А про таблетки всё равно надо. Напишем: « не увлекался». Так будет нейтрально и даже дипломатично. Высокий стиль!). Я всё это к чему пишу про своего теперь уже покойного товарища? Я так думаю, что сколько человеку там, на небесах, в небесной канцелярии, записано и отмеряно, то хочешь – не хочешь, а время подойдёт, лимит исчерпаешь — и всё, иди сюда, и не дёргайся! Нас ( то есть, конечно, их, небесноканцелярских) никакими таблетками не обманешь! У них там, в небесной канцелярии, бухгалтерия строгая, не то что у нас на заводе! Там взяток не берут (насчёт взяток оставить или зачеркнуть? Ладно, решим по ходу дела.). Там они без надобности. И сегодня уже закопали… (Ванюшка! Закапывают собак! Ты следи за языком-то!)… то есть, похоронили. На Протопоповском хорошо. Там деревья кругом. Не то что на новом, где сплошь один ветер, и деревья ещё не подросли (нет, что пишу! Нужны им эти живописные кладбищенские пейзажи!). Нормальный мужик был. Жена осталась, дочка, «фазенда». Тёща до сих пор у нас в инструменталке нормировщицей работает. (Может, про тёщу не надо? Не надо. При чём тут эта старая карга? И вообще, та ещё бикса! Саню всё время попрекала: и бесполезный, и грошевой, и только водку жрать. А когда он её жрал-то? Пахал как вол! Он чего, виноват, что зарплату задерживают? Он чего их, деньги эти, сам, что ли, печатает? Печатал…). В общем, всё было, нажитое честным трудом (Ванюшка подчеркнул это «честным»), а не какими-то подозрительными таблетками (какой же он, оказывается, до невозможности вредный! Чего он к таблеткам этим прицепился? Не хочешь – не покупай! Про таблетки, конечно, вычеркнуть.) И вот сразу всё исчезло. Закопали. (Похоронили! Похоронили, дундук! Сколько раз можно напоминать!). И теперь ему уже ничего не надо. Валька-то, жена его, мужика себе со временем найдёт. Конечно! Она не такая, чтобы долго без мужика сидеть. Под неё уже давно Лукашевич, старший механик из гаража, клинья подбивает. Морду, что ли, ему начистить? Хотя теперь-то за что… И ещё тёща эта. Чего она на него постоянно баллоны катила? Не всем же бизнесом этим заниматься, палатки с ларьками открывать? Кому-то ведь и делом надо заниматься! А то ведь всей стране от этих коммерсантов-бизнесменов настанет однажды один большой кирдык. (Нет, ты, Ванюшка опять отчебучил! Ты кто, Президент, чтобы обо всей стране заботиться? У тебя чего, своих дел не хватает?)».
Он хотел было совсем завязать с этим письмом (ведь глупость же пишу! явную! никто этого читать не будет!), но рука как будто сама собой продолжила: «Они же ничего, бизнесмены эти, не производят! Они только торгуют! Раньше спекулянтами назывались, а теперь – уважаемые люди! Тьфу, даже плюнуть и то противно!».

Он писал ещё долго, больше полчаса, и уже ничего не зачёркивал. И даже не потому, что понял, что никакого письма этим штукарям-теледеятелям отправлять не будет. Просто он уже и сам не понимал, кому пишет, зачем пишет, с какой-такой стати… Да и какой смысл посылать это письмо на телевидение? Что они, его письмо вместо таблеток покажут? Ага, покажут! Как же! Лови, Ванюшка, в обе руки!
Наконец, он закончил, положил на стол ручку, как-то по-старушечьи вздохнул и поднялся со стула. Потом причесался, умыл под краном лицо и решил идти к Ленке. Она же всё-таки женщина. Её нельзя обижать. Хотя, конечно, она и имеет на него, Ванюшку, свои, вполне определённые и совершенно не нужные ему виды.

Автор: Алексей Курганов

Мне 52 года, профессия - медик, врач. Живу в подмосковной Коломне. Пишу рассказы около тридцати лет, периодически публикуюсь в местных печатных изданиях, есть разовые публикации в центральных российских. Главный принцип: писать честно.

На деревню, дедушке… (рассказ): 7 комментариев

  1. Да, любопытная штука вышла у Вас, Алексей. Мне сразу вспомнилась коротенькая заметка в журнале «вокруг света», ну на последнем развороте. «Письма вместо седуксена», где писалось, как некий известный (кажется австрийский) врач лечит больных с помощью… писем. Суть метода такова: больному предлагалось описать все свои несчастья, — будь то заболевания сердца, лёгких или любое другое. Причём, писать предлагалось как можно ярко, со всеми беспокоящими больного симптомами, как можно детальней. Это якобы, требовалось врачу для составления картины болезни.
    Но, на деле, этим всё и заканчивалось! Никакого дальнейшего,- медикаментозного лечения врач не предлагал- дальше, он требовал написать следующее письмо, где опять надо было очень-очень подробно расписать как сильно, допустим, болит у пациента печень. И писали! Писали много, увлекательно, в деталях и красках, порой годами, не замечая, что и лекарств уже не пьют, и сама болезнь как-то меньше стала. Позабыв про саму болезнь! Вот так «лечил» врач!

    Успехов Вам!

  2. @ валерий: Спасибо, Валерий, за письмо. Не знаю, сумел я показать или нет, но дело-то, в общем, не в самом письме. Письмо — это лишь этакий неожиданный даже для самого главного героя способ выговориться-выплакаться, облегчить душу. Не знаю как у вас, а у меня бывали такие случаи, когда какая-то совершенно неожиданная зацепка, случайность, вдруг цепляется или провоцирует (это уж раз на раз не приходится) за другую, эта другая — за третью, и так далее. Ванюшку я хотел показать именно как человека пусть и недалёкого, но очень ранимого, который не может доверить свои сокровенные чувства ( в данном случае, боль утраты) живому человеку (казалось бы, куда проще: пойди к той же Ленке, она и приласкает, и нальёт, и в кровати утешит — но для него всё это не то, таким поступком она боится испаскудить саму ппамять о покойном). Я встречал таких людей — удивительно беззащитных перед реальностью и, может быть, поэтому именно трагически ранимых, пропускающих всю эту боль через всего себя, и поэтому глубоко порядочных. Не скрываю: я очень бы хотел, чтобы они были похожи на шукшинских «чудиков». (рассказы «Микроскоп». «Миль пардон, мадам!» и другие). Всего хорошего.

  3. @ Алексей Курганов:
    Уважаемый Алексей. У Вас- получилось. Да как ещё получилось! Вы угадали очень интересную тему- как сказать? Кому сказать? Я, к примеру, довольно плохо (ну, я во всяком разе недоволен!) спорю вживую; анекдоты ,песни у костра, интересные истории из своей жизни- всё это вспоминается задним числом, и я сам поражаюсь! Как же , оказывается интересно я мог бы рассказать, показать себя!
    Но в письмах, дневниках, порой случайных записях в блокноте- я Мастер! Такое пишется, что вживую вжисть бы не сказал! Моторная функция лучше работает, видно.
    Вот отчего так пришёлся мне Ваш рассказ. Да и многие, наверняка, делают так, просто не могут объяснить себе.
    А вот, как умирает человек «от сердца»- это мне пришлось испытать. И хотя я не умер до конца, но смело могу успокоить — это раз плюнуть! У вас вначале, занемеет левая рука или палец. Возможно появится (несильная!) боль за грудиной. Вы конечно не станете принимать нитроглицерин (эка невидаль- закололо в груди! А зря! Ой зря.),думая, что «щас пройдёт». Потом, появится лёгкая слабость, сердце перейдёт на частый, мелкий режим работы, появится пот, страх, затем сердце совсем почти перестанет биться. И вот тогда-то! Вот тогда-то вы враз захотите так жить, ходить на работу, смотреть телевизор, заниматься спортом! Но, увы, -всё тело станет как воздушное, звуки начнут отдаляться с эхообразным эффектом, вы окончательно потеряете ощущение своего тела, станете растворяться в окружающем.
    И вот тут-то, если конечно у вас не крупноочаговый, то вам поможет,-спасёт сердобольная старушка, сунув под язык нитрик или военный, влив в вашу мертвеющую глотку полстакана водки.
    А после, когда в больнице вы очнётесь под капельницей и три-четыре головы в белых колпаках склонятся над вами, спросив: «Болит за грудью?», вы по-настоящему поймёте, люди!- что такое жизнь, поймёте как надо жить…

    Больших успехов Вам, Алексей!

  4. @ валерий: Валерий, так вот вам и сюжет для рассказа(но только не для миниатюры, потому что запросто может получиться обычная запись по ишемической болезни сердца)! Опишите свои ощущения в художественной форме, тем более что вам не надо ничего выдумывать, вы всё это пропустили через себя. Если нужен ещё совет, то перечитайте рассказ Шушина, по-моему, «Вянет, пропадает…», когда ученик рассказывает деду ощущения академика Павлова. Но если писать, то ОБЯЗАТЕЛЬНО с оптимизмом. Да, именно так! Вы, по-моему, уже не новичок на этом сайте, поэтому наверняка читали здесь столько мрачной физиологической, извините, дребедени, что поневоле поражаешься: зачем такое писать? Ведь видно же — высосано из пальца,и, спрашивается, зачем? Читателя разжалобить? Чего его жалобить? Тогда зачем? Не понимаю. К слову сказать, меня Бог подобными Вашему ощущениями пока обошёл (тьфу-тьфу-тьфу), но клинических смертей я насмотрелся. Дело в том что я закончил !-й Московский «мед», работал на «скорой» на реанимобиле, так что с инфарктниками дело имел. У кого серце удавалось завести (дефибриллятор, внутрисердечно адреналин с гормонами), у кого нет. Судьба. И, знаете, сейчас мой самый любимый рассказ — «Фаталист» Лермонтова. Не просто художественная, но и философская вещь, в том смысле что никуда ты, милок, от неё, как не старайся, не денешься. И даже из всякого гавна нужно делать оптимистичные выводы. Моя покойная бабушка всегда говорила:что Бог не делает — всё к лучшему. Раньше этого не понимал, а сейчас наверно, старею. и понял: это действительно так. Вот, например, я по пьянке отморозил ноги, ампутировали обе по колена, впору бы руки на себя накладывать, но это чушь собачья! Переоцениваешь потерянное и если ты не совсем урод, то понимаешь: жить всё-таки стоит. Всего хорошего.

  5. @ Алексей Курганов:
    Да, Алексей…….. Вот что тут сказать?……. Сказать:»Крепись!», «Держись!», «Ну, брат, судьба такая, ничего уж не сделаешь.» «Относись философски».
    Это мне так говорили, так успокаивали друзья, знакомые, когда в 2000г умерла моя мама- тромбоэмболия легочной артерии. После операции на ахилловом сухожилии! Не на сердце, не перитонит, не прободная! Сухожилие! Разве это успокоит? И только одна женщина, которая немного знала маму, по работе сказала мне:»Валера! Ой, какой ужас! Я помню твою мамочку. Горе тебе какое! «. И , вот странность!- она ни слова не сказала типа-«Мужайся», «Крепись-держись», «Все там будем» и т. п., а мне стало немного легче! Вот не успокаивала она меня, скорей мне впору было её успокаивать,- так она расстроилась сама. Но мне полегчало.
    Алексей. Несчастье можно только перегоревать. Надо пореветь, поплакаться кому-то, выпить наконец. Конечно не впадать в истерику, но отдать должное горю надо. Наверное есть в этом какое-то уважение к Судьбе, я не могу сказать….
    Я, подключив воображение, могу себе представить, что Вам пришлось испытать! Конечно, есть и художественные произведения, и советы близких, и религиозные правила разных конфессий………
    Но обо всём этом можно хорошо говорить, когда у тебя обе ноги или руки. здоровое сердце(вены,печень, лёгкие…). Но , когда САМ «попадаешь», сам,- лично лишаешься здоровья, вот тогда-то понимаешь цену мудрых книг, заповедей,философий. Понимаешь- говорить ВООБЩЕ- это одно, а когда дело касается тебя- это, как-то, намного иначе.
    Алексей. Я от души желаю Вам спокойствия, стойкости духа, позитивного мышления. Вы правы- «жить стоит». Надо, конечно, это уметь, преодолевать «подарки» Судьбы. Вы, я вижу, не из тех кому надо долго и нудно объяснять, советовать. Будьте счастливы!

  6. Прочитал, Алексей. Понравилось. Чувствуется, Шукшина любите. Это не ирония. Мне и самому его творчество по душе.
    Хороший рассказ. 5!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)