Когда в душе сады цветут

— Далеко все зашло… А все ли ты знаешь о своей возлюбленной? Хочешь, кое-что открою, дополню ее характеристику?
— Догадываюсь, что хорошее не преподнесешь. Впрочем, говори, послушаю.
— Познавательна родословная. Дядька Юлии, который тут живет, самый зажиточный в деревне. Фамилия его Барлыкин, а прозвище Барыгин. Он электрик колхозный и владелец большой пасеки. Мед качают флягами. Продают только в Барабинске. Цену держат запредельную. Доход лучше некуда. Денег – куры не клюют. Блат повсюду.
— А причем здесь Юлия?
— При том, что помогает дядьке мед сбывать. На рынке Барабинска еще та торгашка. Ведет продажу с улыбкой, с обходительностью. Народ это любит. Покупателей всегда много. А вот наших, деревенских, не жалует. Знает про колхозную бедность. И в институте, где Юлия учится мед имеет прямое предназначение, обеспечивает успеваемость.
Меня от этих слов покоробило и невольно вырвалось:
— Откуда тебе все это известно?! Ты прямо, как следователь по особо важным делам, все разложил, преподнес. Вот, мол, нате вам, довольствуйтесь! И что из того, что продает? Это же не ворованное. Хорошо жить не запретишь…
— Кольша оспорил:
— Вон ты как?! Не сомневайся. Деревня есть деревня. Она все знает. Соображает. Делает выводы. А то, что свое продают, можно согласиться. Если бы совесть имели, хапугами не были…
Я положил руку на плечо друга, сказал:
— Понятно твое высказывание. Мне добра желаешь. Однако ничто не позволит изменить мое расположение к Юлии. Понял?
— Давно понял! И все, язык на замок. Моя хата с краю. Я ничего не знаю…
— Артист ты, Кольша! Теперь обрати внимание на улицу, что-то народ суетится? А вот и незабвенный Мосин. Сам не свой, в большом подпитии.
Федор подошел, козырнул в приветствии. Покачиваясь, снял кепку, бросил ее на траву, выругался и сказал с надрывом в голосе:
— Не стало бабушки Самохи!
— Как не стало?! – воскликнули мы недоуменно.
— А так! Застрелилась из своего ружья. Я же его после нашей охоты возвратил. Меня Григорий просил. А она вечером и грохнула в себя. Причина видно одна. Совсем немощная стала. И не захотела никому обузой быть. Гордая была, старой закалки бабуля. Я по такому случаю помянул, оприходовал пузырь. Надо обычай блюсти. Пусть душа горемычной упокоится.
Николай близко к сердцу принял сообщение Мосина. Возбужденный, высказался:
— Надо же… В голове не укладывается. Сильной воли человек. Как нам теперь без нее?
Мосин, надев кепку, и неловко закурив, покачал головой, заключил:
— Такая вот, братцы, история! Я как бы себя виноватым чувствую. Что ружье принес. А она воспользовалась. Только как тут судить-рядить? Чему быть, того не миновать… Ладно. Завтра похороны. А сегодня прощание. Наши женщины там все, как надо сделали. Позаботились. И Калугин постарался, добротный гроб изготовил. Сказал: «Это ей за все хорошее!». Молодец, не хапужный, порядочный. И другие не хуже, свойские. Однако пора мне. Бывайте!
Похоронили Раду Каземировну, сказали на могиле добрые слова, которые при жизни не успели донести до ее сердца. И сразу же, как в отместку, что не уберегли старушку, разыгралась непогодой природа. Зачастили холодные дожди. Обрушились на деревню ветры шквалистые, пришедшие с водных просторов необозримого озера. Явно торопилась осень. Хотя еще не завершил свои обязанности август.

**************** **************** ****************

В этот период, наряду с межсезоньем, обозначилась перемена и в моей жизни. Причем очень существенная. Я съезжал с квартиры по ряду обстоятельств. Их обозначил друг Кольша. Он так и сказал:
— Все, Вадим, прощаемся! Не хотелось бы. Но что поделаешь. Мне пора в Барабинский интернат. Сентябрь на носу. Зовет учеба. А мать ложится в областную больницу. Операцию ей будут делать на сердце. И еще… Хочу, чтобы ты от меня узнал о моем отце. О настоящем, не придуманным. Хотя ты, наверное, догадываешься?
— Догадываюсь! Карлыч! Твой былой кумир!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)