Шашлык и Канавин

— Я, говорю тебе, психованный. В детдоме пузо, руки, грудь себе бритвой резал. Вот и вышел – Шашлык. В детдоме чуть не все – психи. Вот Машка… ну да ладно. А детдом-то – он тутошний, по городу знакомых много. На работу устроился, и там узнали, что – Шашлык. Так вот Шашлыком и остался. Пока не съели… Ты уснул, что ли? Ну, приятных снов, как говорится.

Канавин заворочался, укладываясь половчее, буркнул:

— Спокойной ночи.

Шашлык рассказывал о себе беспечно, отвлечённо, будто и не о себе, а о ком-то чужом (ведь всё до фени), а как замолк, стало ему грустно и тягостно, и засыпал ли он или долго втягивался в вязкую тину заглохших воспоминаний… Виделась ему церковь, красивая, стройная, голубая с белым, маковки с крестами – золотые. Небо тоже голубое. Солнце. Колокольный перезвон ласковый. А он — маленький совсем – в белой рубашке и в синих штаниках на проймочках; и обе ручки у него подняты, потому что одна ручка – в папиной руке, а другая – в маминой; они – мама с папой – по сторонам стоят. Потом в церковь внутрь вошли, и мама у тётеньки в чёрном купила крестик на цепочке, повесила ему на шею, перекрестила его и сказала: «Вот, носи, Мишенька, с Богом, со Христом». Они подходили к разным иконам, и везде мама кланялась и крестилась, а у иконы Богородицы он удивился, что мама и Богородица очень похожи и обе красивые. Перед Богородицей мама молилась дольше всего и ему велела перекреститься, показала, как, и всё говорила: «Вот так вот. Вот так вот. Вот так вот.» А папа держал в руке  кепку… А потом Шашлык спал без сновидений или не помнил их.

Утром Шашлыка разбудил дежурный мент. Васька вскинулся:

— Что, выпускаете?

— Нет, хлеба вот принёс тебе краюшку да минералки. Завтрак твой. А отпускать тебя пока не велят. Соображают. Говорят: сколько можно?

— Ну, мне до фени. Спасибо. Жрать-то неохота. Вот в сортир бы ты меня вывел на улицу. Воздухом дыхнуть. Одолжил бы.

— Это можно. Пойдём.

— А он где? – кивнул Шашлык на пустые нары напротив.

— Кто?

— Ну, этот… Канавин.

— Выпустили, только что. Поди уж на помойке шнырит. Бомжара он и есть бомжара. Кому он нужен.

Вдруг Шашлык словно впал в столбняк, застыл взглядом и будто что-то мучительно припоминая, медленно водил ладонью по середине груди, морща рубаху. Едва шевеля губами, повторил с запинкой:

— К-кому… нужен.

— Ты что? – удивился милиционер. – Пошли, что ли? Или расхотелось?

— Н-нет, пойдём.

Пошли по двору к кирпичной будке уборной. В проёме раскрытой  калитки между коричневыми косяками увиделась булыжная мостовая улицы, пустынной – только в самом конце её, далеко, уходил человек в рыжем пальто.

Шашлык было уже прошёл мимо калитки, но внезапно  остановился, повернул назад и бросился через проём калитки на улицу. Конвоир опешил, заорал: — Ку-да, твою…? Стоять! – и побежал вдогонку.

Шашлык убегал быстро, красиво, и даже почти не хромал; наверно, когда-то он так бежал стометровку.

— Стоять, я сказал! – кричал милиционер и схватился за кобуру.

Шашлык бежал не оглядываясь.

Хлопнул выстрел.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)