Шашлык и Канавин

— А-а-а, что «соседи». Родни близкой ни у меня, ни у неё. А соседи… Соседи-то все не лучше меня. Пьянь одна гольная. Э-э, да что на людей грешить, когда сам виноватее всех, и грехи все на мне… Да и был я там недолго. Начал было искать, справки наводить, да не на много хватило меня – на могилу  к ней сходил, помянул… и запил опять. И ушёл. Совсем ушёл. Бывало, выхожу с электрички, спрашиваю: «Это Владимир?» А мне: «Да нет, это – Калуга»… Что уж теперь? – всё уж… выстыло.

Нет, не выстыло. Парень чувствовал, как содрогался старик, тихо, чтобы никому не мешать, беззвучно, в себя, рыдая.

Пришла ночь. А они оба не спали, и каждый знал, что другой тоже не спит.

Странно, но парню было жалко старого бомжа, даже в груди сделалось как-то тесно, а он не привык. Не привык он жалеть… Фильм показывали «Последний дюйм», в нём была песня, а в той песне — слова «Какое мне дело до всех до вас, а вам – до меня». Вот так он и жил по этим словам, или думал, что так жил. От этих слов ему было гордо, эти слова делали его независимым и позволяли гордо думать, что ему всё до фени. И ещё были слова, которые где-то он услышал и которые врезались ему в память и запали в душу: «Нас не надо жалеть. Ведь и мы никого не жалели». Это уж и вовсе не относилось к нему, потому что, как он помнил, никто особо и не покушался жалеть его, и никто не нуждался в его жалости. Но всё равно от этих слов ему тоже делалось гордо, мстительно гордо, потому, что он чувствовал, что гордость эта вырастала из глубоко запрятанной изначальной обиды, в которой он не знал, кого винить, да и были ли виноватые… Но старика было жалко. Отвлечь, что ли, какой трепотнёй.

— Ну, что ты там, дед? Не спишь? Как хоть тебя?

— Канавин, — угрюмо отозвался бомж.

— А зовут?

— Василием.

— Х-ха, и я тоже Васька. Тёзки, выходит. Хотя, это, может, и не настоящее.

— Что не настоящее?

—  Да и имя-то. Ты на меня не обижайся за давешнее. Я детдомовский. Оттого, видно, и псих; завожусь с пол-оборота. И Машка со мной мается. Не пойму, на кой я ей сдался… такой. А поутру прибежит, это уж точняк. Опять ментов будет уговаривать, в какой уж раз… А так всё – ничего. Живу в общаге. Ещё в детдоме на токаря выучили. Да бегал я.

— Куда бегал?

— Да не «куда», спортсменом был. Я неплохо бегал, на стометровке в одиннадцать секунд вкладывался. А потом ногу подвернул, мениск порвал. Видал? – хромаю. Ха-ха, где ты мог видеть? – лежим, как поленья… А токарю и сейчас. Куда оно денется? – мастерство не пропьёшь. Токаря везде нужны, завсегда… Ты вот чего не работаешь? Здоровья, что ли, нету?

— Да-а, не знаю. Спился. Какая уж мне работа, и руки-то трясутся.

— Хреново. Хреново… Кана-а-авин… Видно, и фамилия дадена потому, что всё по канавам валяешься. Х-ха, Тояма Токанава.

— Ну, ты это… «по канавам». Я причём? Фамильи всякие бывают. Она какая есть фамилия, такая и есть.

— Да я так, не злись. Сам-то я… По паспорту – Игнашкин, а прозвали Шашлыком.

— Чего так?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)