Шашлык и Канавин

— Ты что, дедан, нарываешься? Годков-то, я гляжу, тебе немало. Да мне до фени. Я и в твою пал-литру могу красок добавить.

Старик молчал. Он был вял и бессилен. Он был измят и изношен, как старый башмак. Он не хотел стычки и сказал грубость не со зла, а так, в силу уличной самозащитной реакции. Он тихо, старательно тихо, чтобы никому не мешать, лёг на нары лицом к стене, молчал с минуту, а потом тихо же, почти шёпотом, сказал:

— Хватил бы лиха с моё, так, может, не изгалялся бы… Я тебя разве тронул?

— Х-ха, попробовал бы…

Парень, едва ли не разочарованно, снова улёгся на своём топчане, проговорил врастяжку:

— Ну, то-то… батяня… комбат… хренов.

Вечерело. Было тихо и скучно. И темно – дневной свет из коридора угасал, а единственная лампочка, да и та не в камере, а по ту сторону решётки, была ввёрнута, наверно, не для освещения, а единственно как штатная единица инвентаря, которой положено быть.

Парень томился. Смотреть уже было некуда. И не спалось.

— Эй, дед, — позвал он. — Не спишь? Рассердился что ли?

— Я вот и говорю… хватил бы с моё, — не пошевелившись, угрюмо ответил старик.

— А что у тебя такого особенного? Вас, бомжей, развелось, как нерезаных собак. Работать не надо; набрал на помойках бутылок, банок или там бумаги, упаковок на выпивон; хряпнул – и дрыхни где-нибудь в тёплом подвале. Вон от тебя и сейчас несёт.

— Ну, пью, — старик тяжело перевернулся на другой бок, лицом к парню. – Пью. А с чего? – спросил кто? С ничего и прыщ не вскочит.

Он помолчал. Потом заговорил снова.

— Всё было. Жена красавица. Молодая. И сам молодой. Ребёночек… сынок. Мы в посёлке жили. Домишко — свой, хоть и плохонький. Я в котельной работал, а она – счетоводом или, как  там? – бухгалтером… Домишко… хоть плохонький, а свой, — повторился старик, словно в забытьи. – Ну, выпивал я и тогда. Да что? – так-то и все выпивают; и я, чай, не белая ворона. А она… она бы меня вытащила… вытащила бы откуда хошь. Да со вторым… легла на сохранение. В больнице и ум… и умер…ла.

Старик молчал теперь долго. Молчал и парень. Потом старик заговорил как бы и не прерывал своего рассказа. Парень лежал без движения, и ясно было, что он слушает.

— С самых поминок, прямо с самых поминок я и запил. Где был? С кем был? Велико ли время? Ничего не знаю, не помню. Как из жизни выпало. Но время прошло… большое время… Вернулся. Дом стоит… хоть и плохонький. Дверь притворена, но не заперта. Подрастащено, конечно, а дом-то стоит, да никого в нём нету…

— А ребёнок? – спросил парень.

— Нету ребёнка. Сынка нету. Четвёртый годок ему доходил, как её не стало. Перед тем, как лечь ей в больницу-то, в церковь ходили все вместе; крестик тогда она ему на шейку повесила… Вот. Пропал сынок… Пропил я сынка. Теперь молись – не молись, казнись – не казнись… пропил… осталось себя пропить…

Старик вроде как заговаривался и опять умолк.

— А родня? Соседи? – через паузу спрсил парень. – Как же так? Соседи-то ведь…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)