Белый Таракан. часть1

И первым, как всегда, показал себя ублюдок Горянский.

Его все называли – ублюдок Горянский.

Даже доктора.

Это был шнырь под два метра в длину и худой как ствол орешника и с такими же как у орешника по зиме, длинными до колен, сухими руками. Облетевший как физически так и духовно, опустившийся на дно безумия человек.

Он вечно что-то бормотал себе под нос. Причем голос его был неестественным, мистическим, идущим как бы из глубины.

Из подвала.

Я спрашивал у него, бывало:

— О чем поешь свои смрадные песни, Горянский?

— Фауста вспоминаю. Мефистофеля.

И тут же точно пытаясь меня в чем-то убедить, он стягивал с себя штаны, быстро кое-что показывал, и натягивал их обратно.

Потом хихикал.

Дело в том, что у него не было того самого место, которое называется у нас детородным. Что пенис что яички отсутствовали.

– Куда девалось? – спрашивал я.

– Почирикало и улетело.

– Не пиз*и.

– Да сам и оттяпал.

– Чем оттяпал?

– Понятное дело, топором.

– Ну зачем, зачем ты это сделал с собою, безумец, — вскрикивал я, хватая его за ворот полосатой  больничной пижамы. — Зачем, сукин кот, отвечай?

Чуть просветлев, он отвечал:

— А за тем,  отец родной, я это сделал с собою, чтобы мне впредь жизнь медом не казалось.

— Нечестивец! — вскрикивал я, и прижимал ладони к раскрасневшемуся от возмущения лицу.

Так вот этот самый  Горянский, первым потянул руку к господину Канцелярии, желая ухватить самый жирный кусок. И тут же получил по руке от Грициадзе.

Грициадзе был грузином, катотоником, но не обычным катотоником, а мудрым и начитанным.

– А знаете ли вы, —  вскричал Грициадзе на весь зал, предварительно засадив Горянскому в ухо, — что японские солдаты во время Второй мировой войны ампутировали конечности у пленных американцев – и готовили из них деликатеснейшие блюда, и важное здесь то, что они оставляли пленных в живых, чтобы их мясо всегда оставалось свежим, и ампутировали до тех пор пока ампутировать было уже нечего.

— А знаете ли вы – снова воскликнул он, — что человечина – в отличие, скажем, от козлятины или свинины, не имеет ни специфического запаха, ни специфического вкуса: мясо нежное, чуть волокнистое, и если что напоминает так скорее говядину, не слишком молодую, но и не слишком старую.

— Харе пиз*еть, — оборвал его грубо Адам Васильевич (один из наших санитаров). – Налетай.

И действительно налетели. И захрустели тогда косточки несчастного Канцелярии. И дунуло внутренним жаром от распакованного десятками рук тела.

И вот кто-то уже жевал сердце.

А кто-то почки.

А кто-то печень.

А Горянский  забрался под стол, вцепившись беззубым ртом в ухваченною им пятку. И грыз ее. И грызя,  повизгивал похотливо от обрушившегося на его душу восторга.

Еще бы… мясо!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)