Веретено

Мотель Снег

Снег – это символ забвения.

Валерий Трофимов

Снег это символ забвения. Особенно в ночь, безлунную и беззвёздную, когда он, снег, накачивается светом, как влагой, алчно вбирая его в себя подобно пористой губке, и лишь малую толику оставляя прочему пространству…

… Дорога извилистая, но без поворотов. И что-то странное есть в этой дороге. Ни налево, ни направо, только вперёд. Ровная, чистая, без ухабов, будто старательно выскобленная. До безжизненности. Хотя по обочинам — сугробы, белые, волнистые, нетронутые, и в человеческий рост. Лишь иногда — сложенные служебным козырьком — ржаво-голубые каркасы автобусных остановок, но на них, естественно, ни людей, ни следов. Просто какой-то бутафорский символ, режиссерский изыск или недосмотр. Движение ощущается лишь лёгкой стрекозьей вибрацией и чередованием молочно-белых наслоений за окнами. Вообще, всё как-то уж очень затянуто, в жизни так не бывает, да и в кино не бывает. Хоть бы музыка какая что ли? Так, для драматизма. Ну точно! Рука в пижонской беспалой перчатке потянулась к панели, тотчас всколыхнулась, зазвякала какая-то костлявая недобрая музычка. Драматизма, правда, не прибавилось, но что-то, похоже, должно случиться. Ну да, вон там, за мёртвым, расщепленным древесным стволом дорога сворачивает немного налево. Ну вот, так и оказалось: где-то метрах в сорока от поворота уныло опущенный шлагбаум. Перед ним — двухэтажное желтовато-белое здание с беспросветными окнами и выпуклой щербатой надписью: «Шера»… или «Щера», не разберешь. Сразу за шлагбаумом вздутое тулово цистерны и тоже с какой-то чёртовой надписью. В общем, приехали. Машина остановилась, вместе с ней замерла та полуневесомость за окнами.

***

А вот и люди. Проступили, на молочной пленке фотобумаги в те былые времена. Ну вот тут-то, глядишь, что-то и прояснится. Или вовсе запутается. Кажется, трое. Какое-то нехорошее число — трое. Э, нет, четверо. Сидят на скамеечке. Один почему-то лежит, положив голову на колени девице в куцей кожаной курточке с мышиным воротником. Похоже, для кого-то плохая встреча. Может быть даже, худшая из возможных. Однако других, по всему видать, предвидится.

И снова рука в беспалой перчатке медленно, нехотя, однако неуклонно тянется к дверце.

«Стасик, не надо, а? — Женский голос с заднего сиденья. То ли заспанный, то ли простуженный. — Что не надо? — Открывать, говорю, не надо. Почему? Потому! Не надо и всё. Не нравятся мне они. Ста-а-с!..»

И вот тут по замыслу режиссера взволнованный зритель должен нервно вздохнуть: «Ну зачем, зачем! Говорят же тебе! Прочь, прочь отсюда, из места этого гиблого, из скверняка гнилого…» Окно, однако же опустилось вниз, сразу зароились (очень натурально) снежинки, даже холодком обдало как будто. «Ребят! А как тут проехать вообще, а? Ничего не пойму…» (Не поймешь? Сейчас они тебе всё растолкуют). И впрямь, встрепенулись. Девица, та вообще со скамеечки спорхнула и опрометью к машине, прямо-таки ввинтила голову в окно, даже, кажется, так и пахнуло от нее застарелой кислятиной, мокрой синтетикой. «Ой, мужчина! Как хорошо, что вы приехали! Уж так хорошо… (Глаза у деточки совершенно чумные, как будто даже в каком-то красноватом окоеме. Но нет в них ничего, кроме стеклянного ожесточения Картинно растянуты руки и выдвинут кадык. Как плавник Стоп мы не станем фиксироваться на режиссерских недочетах, не так ли?) Как что случилось?! Не видите, человеку плохо! Уй ты, как плохо-то! Да вы дверь-то откройте, а то мне несподручно говорить» . Видно, в самом деле несподручно. Потому что ладонь, красная, пупырчатая, как отварная рачья клешня, уже настырно протиснулась в окно… Затем, девица как-то разом пропала. Да, пропала, вообразите. Вот тут прокрутить бы ленту назад, если есть она, лента эта. Впрочем, поздно. Дверца машины тоже как-то самоликвидировалась, обнажилась слева некая вертикальная полынья, оттуда ощутимо дохнуло снежной крупяной нежитью. И человека просто всосала в нее какая-то спрессованная, удушливая, сопящая сила… «Ты чего, мужик, слов не понимаешь? Сказано тебе — плохо человеку. Сказано?..» Костлявый, многопалый удар лицо прозвучал с плотным, мясницким хряпом. Аж не по себе стало. Пронзительный, отчаянный женский крик позади — «Стаси-ик!!!» А затем — тишина и мрак.

Снег.

И тут экран телевизора вдруг пересекла судорожная зигзагообразная линия, и он безжизненно почернел. Сергей Порфирьевич потыкал кнопочку пульта. Телевизор безмолвствовал. Кажется, отключился свет. Приехали, называется. Мало того, что занесла нелегкая в этот непонятный мотель с дурацким названием, мало того, что пришлось битый час глядеть эту домотканую любительщину, тут тебе ещё и свет отключили. Он с неудовольствием поднялся с продавленного кресла с духом старой мочалки, и прошёлся по комнате. Темноту едва разрежал молочно-серебристый отсвет из окна. Сергей Порфирьевич отдёрнул штору. За окном невыразимо ровными волнами мерцал снег. Даже дух захватило. Словно нет и не было в природе ничего, кроме этого незапятнанного ничем снега и насупленных тёмных елей, с облепленными, провисшими лапами. Господи, да откуда же всё это, куда его занесло? Тут как будто и людей-то отродясь не водилось. Он некоторое время заворожённо вглядывался в эту волнообразную лилейную белизну, силясь разглядеть хоть что-нибудь за стеною дерев, но ничего не разглядел. Мир утратил цвета и стал черно-белым. И пожелалось вдруг пройти туда, в бескрайне тёмную лесную глубь, никак не нарушая, однако, этой волнистой, искристой белизны…

И тут его внимание привлек аккуратный, слегка размытый желтый квадрат на снегу справа от его окна, он не сразу понял, это отсвет окна, причем окна́ освещённого. И словно в подтверждение, всколыхнулась занавеска, там, на снегу, и даже, как будто, проступил силуэт. Женский. Он повернул голову — ну да, окно в соседней комнате справа было освещено, была приоткрыта форточка, от нее и колыхалась занавеска…

Так. Значит всё же свет в здании есть. Интересно. Однако так ведь не бывает, чтоб везде был свет, а у него одного не было. Он прошёлся по комнате, бессмысленно щелкая выключателями, сосредоточенно открывая и закрывая дверцу холодильника. Тьма безмолвствовала. Вот так.

Он вышел в коридор, там тоже было темно, но где-то в стороне, на лифтовой площадке опять же слабо маячил свет. Свет! Ничего не поделаешь, придется постучаться в соседнюю дверь. М-да. «Эта женщина в окне…»

Он потоптался возле двери и подчеркнуто деликатно постучал. Мягонько так, подушечками пальцев. За дверью послышалась какая-то неторопливая возня, шелест. Тогда он, подкашлянув, постучал сильнее.

Дверь отворилась. Там действительно была женщина. Рослая, едва ль не с него ростом, с густыми, длинными темно-русыми волосами. Пожалуй, привлекательна. Рот немного великоват. Да ещё шрамик этот розоватый между бровями. Впрочем, он, пожалуй, её и не портит…

Она глядела на него с усталым неудовольствием.

— Видите ли…— неловко запинаясь, начал Сергей Порфирьевич.

— Вижу.— Женщина, поморщившись, оглядела его с ног до головы. — Что будет угодно? — голос почему-то показался знакомым. Странно.

— Там у меня… я в соседней комнате, — он кивнул головой, точно приглашая, — через стенку. Так вот, там у меня вдруг, ни с того ни с сего…

— Ни с того ни с сего здесь ничего не бывает,— насмешливо перебила она его. — Дальше?

— Погас свет ни с того ни с сего. Вот только у меня погас. А у вас, я гляжу, горит.

— Ну горит, и что?

— Но это же ненормально.

— Так. Вы хотите, чтобы и у меня погас свет?

— Нет, не хочу, но…

— Что — но? Вы когда сюда приехали? А?!

— Я?— озадаченный Сергей Порфирьевич отчего-то не нашел, что ответить.— А… простите, который нынче час?

— Час?—женщина хохотнула, высоко, по-птичьи вскинув горло.— Странный вопрос. Это ведь смотря для кого как. Так, ну для вас, пожалуй… полвторого ночи.

— А!— Сергей Порфирьевич наконец оживился.—Ну тогда… я приехал сюда вчера вечером. Или, погодите… кажется, в полдень!

— Так. И что было дальше?.. Да не торчите вы уже в дверях, как почтальонка с похоронкой. Проходите. Сядьте. Кофе не предлагаю, потому как нету.

Сергей Порфирьевич, стесненно втянув голову в плечи, вошел. Комната как комната. Такая же, как у него там, за стенкой. То же кресло, тот же телевизор на тумбочке, те же волнистые белоснежные дюны за окном. Только горит свет и ещё — фотокарточка на стене. Просто фотокарточка, без рамки. На ней женщина с длинными русыми волосами до спины. Красивой, полной рукой с ямочкой на локте прижимает к себе темноволосого мальчика в очках, в белой футболочке. Она улыбается кому-то незримому. Счастье, любовь, безмятежность.

— Так. Ну так что же все-таки было дальше? То есть, нет, не так. Что было вначале? С какой стати вы вообще здесь оказались? Место тут— сами видите. Бывает и получше, как говорится.

— Я? — Сергей Порфирьевич отчего-то с трудом оторвался от фотографии на стене .— Ну… Я ехал. Кажется… ну да, я едва не заснул за рулем. Да, собственно, и заснул, вообразите! На какое-то мгновение. А там — здоровущая такая фура на перекрестке. Да. И надпись такая красная, размашистая, наискосок, как молния. Я даже успел прочитать. «ОРФЕЙ». Представляете?! Вообще, скажу вам, день у меня был тяжелый. Во всех отношениях. Жара ещё эта адова. Так вот, эта фура…

— Погодите. Как вы сказали? Жара? Сегодня? Вы уверены?

Сергею Порфирьевичу вдруг стало не по себе. Даже, как будто, в жар бросило.

— Ну да, — он смущенно поморщился. — Да, в самом деле, какая жара среди зимы. Сугробы, ели…Что-то я запутался. Ну так вот, значит, фура. Она стояла на перекрестке как-то в раскорячку, наискосок….

— И вы в нее врезались?

— Я?.. Да нет… Нет! Вы что! — Он даже усмехнулся. — У меня ж скорость было под сто двадцать, наверное, меня бы размазало в повидло!

—Так вы затормозили? Вы помните, как вы затормозили?

— Ну разумеется, я затормозил, иначе бы…

— Так помните или нет?!

— Ну да… — Сергею Порфирьевичу вновь стало не по себе. — Конечно, затормозил. Иначе бы сейчас я не с вами. Я бы сейчас с ангелами разговаривал

Тут женщина почему-то криво усмехнулась и покачала головой.

— Ангелов в природе нет, уж поверьте.

— Ангелов-то нет, положим. Но почему вы так странно смотрите?

Женщина в самом деле смотрела словно мимо него, на кого-то неразличимого, кто был сейчас будто бы за его спиной. Сергей Порфирьевич с трудом подавил в себе желание обернуться.

— Это я не на вас. Это — так. Ладно хорошо, вы затормозили,— голос её стал низким и хрипловатым.— Допустим. Хотя вы как-то неуверенно говорите. Что было дальше? Вы можете припомнить?

— Припомнить! Что значит припомнить! Конечно, могу. Странные вопросы у вас…

И тут он понял, что, внезапно нахлынувшие растерянность и раздражение его как раз и вызвано тем, что он не то что бы не может это вспомнить. Может. Но воспоминание это, как подкрашенный ртутный шарик, то и дело уворачивается от него, дразнит, отскакивает, но и не исчезает совсем.

— Ну так что!?

— Ой, да что ж вы все кричите-то?! Дальше… Так. Ну дальше я подумал, что так вот ехать просто рискованно. Надо хоть немного, но поспать,— он заговорил оживленно, жестикулируя, будто помогая самому себе.— Поначалу думал: съеду на обочину да и покемарю. Потом вижу— мотель этот. Название-то какое — «СНЕГ»!.. Кстати, никогда прежде не видел мотеля этого. Да и обочин там нету. Вообразите! Нету никаких обочин! И съехать некуда. Дорога — как долбленый жёлоб. Сугробы, сугробы по обе стороны. Ну так вот, значит мотель. Странное какое заведение. Даже документов не попросили. Просто дали ключи, и всё молча. Ну вот, поднялся на второй этаж. Бухнулся, не раздеваясь в кресло и уснул. Тут же… Потом проснулся, видимо, так крепко спал, что долго не мог вспомнить, где я и как вообще сюда попал. Потом телевизор включил. От нечего делать. А там…

— А там?!

— А что там. Фильм какой-то был. Муть. Больше похоже на любительскую съемку. Хотя сейчас это модно. Дорога. Вот примерно такая же, как я говорил — без обочин, без поворотов. Просто ложбина кротовая. Закрытый шлагбаум, станция заброшенная, ржавые цистерны. Дороги нет. Потом — некая криминальная свара. Шпана какая-то обкуренная. Кажется, там всё кончилось плохо. Женщина кричала. Жуть, в общем. Вы тоже смотрели?

— Я? — Женщина отозвалась чуть помолчав, глянула на него точно с тяжелого сна. Недвижный взгляд её вновь прошёл как-то сквозь него, как через сито. — Пожалуй, смотрела. Только давно… Однако теперь ясно.

— Что ясно?

— Вам надо уезжать отсюда. Немедленно.

— Ух ты, прозвучало-то как. Как у Агаты Кристи.

— Это не смешно. Сейчас идите к себе в номер. Соберите манатки, если они у вас есть, садитесь в машину и езжайте уже. Слушайте! Я не знаю, что там может случиться. Может, то же, что и в той киношке, что вы видели — шлагбаум, цистерны, шпана. Может, что другое. Скорее всего… Не перебивать меня! Так вот, вам надо обязательно, любой ценой выбраться отсюда. Через шпану и шлагбаумы, цистерны, таверны, каверны… Обратно — нельзя. Ясно? Тогда — всё, прощайте!

***

Сергей Порфирьевич очутился в коридоре. Его попросту бесцеремонно выпихнули в коридор. Вышибли, будто пьяного посетителя. Э, нет, так не пойдет! Сергей Порфирьевич рывком распахнул дверь нараспашку.

Женщина все так же стояла возле двери, скрестив на груди руки.

— Так. Что на сей раз?

— Послушайте! Хватит дурить мне голову. Я не ребенок, если вы заметили. Объясните, и без всяких этих ваших ужимок и недомолвок, — что произошло?! — ему вдруг захотелось сказать что-то резкое, грубое этой насмешливой и по-своему красивой женщине. — Что это за чёртов мотель?

— Не знаю. Понимаете? То, что знаю, — поймете сами. Скоро. Если не будете тратить время болтовню. То, чего не знаю, и вам не узнать. Ну? Что вы уставились? Что вы там увидели? — женщина говорила, уже не скрывая раздражения.

— Скажите, — Сергей Порфирьевич вдруг разом успокоился, будто ему неожиданно сообщили долгожданную благую весть, — вон там, на фотографии в комнате, — это вы? Извините, но мне это важно знать. Да, почему-то важно.

Женщина глянул на него с участливым недоумением. Как на слабоумного.

— Можно сказать — я. Только… А со мной мой сын. Славик.

— А где он сейчас? Простите мою настойчивость…

— Славик? А он — там! — она кивнула в сторону заснеженного окна. Лицо её потемнело, глаза потускнели, словно подернувшись пеплом. — Уже давно. Автобус с детьми провалился под лед. Двенадцать школьников вместе с преподавателем. Возвращались с Новогодней Елки в Свияжске. Слышали, наверное. Выбрался только водитель. Суд ему дал два года условно. У него была хорошая характеристика и заботливые родственники. Давно это было. Да. Давно. Давно…

Женщина ещё несколько раз повторила это «давно», неотрывно глядя сузившимися глазами в бесформенно облепленное снежными напластованиями окно.

— Вы извините, — торопливо и растерянно забормотал Сергей Порфирьевич, поглядывая на нее с тревогой. — Я, пожалуй, в самом деле пойду.

— Ну да, конечно, — тотчас встрепенулась женщина. — И поторапливайтесь, я ведь уже сказала.

— Да, да. А… как вас зовут? — спросил, точно спохватившись, Сергей Порфирьевич. — И вообще… мы увидимся ещё?

— Увидимся? Это возможно, — женщина протянула руку, не то указывая ему путь, не то зазывая его обратно. — Кто знает. А зовут меня Линда. Вернее, звали. Когда-то. Но это другая история. Ступайте скорее. Дорога только одна…

Воистину так. То, что она, дорога впрямь была до уныния схожа с той, что он видел в искаженном подобии кино в мотеле, Сергей Порфирьевич понял лишь минут через пятнадцать пути. Всё так же — дорога без единого поворота. Только что музыки нет. Он ткнул пальцем кнопочку плеера, но вместо томительно-блюзового гитарного соло Сантаны вновь ржаво зазвякала, запылила, закучерявилась та самая дрянная музычка, что была тогда в кино. Так. И что с того? Мы ведь спокойны, не так ли? Всё происходящее мы склонны рассматривать не более, как череду парадоксов и совпадений, выброс воспаленного рассудка, порожденный каким-то несусветным, исковерканным временны́м сбоем, которому не нужно искать толкований, из коего надо попросту спокойно, ничему не удивляясь, выходить. И любое иное рассмотрение вносит ненужный хаос и разброд. Ну вот оно, то раскуроченное надвое дерево, теперь поворот направо. Всё как в кино.

Всё тот же ржавый полустанок. Ну и что? Мало ли их, таких брошенных, ненужных полустанков? И скамеечка та, кстати, на месте. Но — пуста. Так что декорация всё же поменялась.

Почему-то это ожесточило. Почти по колено в рыхлом податливом снегу он добрался до того желто-белого сооружения. Надпись была уже до неузнаваемости залеплена снегом. Он потянул дверь — она, похоже, была заперта изнутри. Чудно̀. Ехать некуда. Кругом запертые двери, вагоны, цистерны, платформы, шлагбаумы, скамейки. А дорога только одна — назад. В мотель «Снег»? А что, дорога чистая, но всё в одну сторону. Потому и чистая, что в одну. Он выругался и в ярости пнул дверь, и она вдруг подалась с леденящим средневековым скрипом, открылось полутемное, освещённое моргающим светом мутноглазой лампы где-то высоко на потолке. Какие-то ящики, дух мазута, битума, пыльного дерева. Бред какой-то. А что, может, вернуться? Мотель «Снег», искристый, волнистый зимний ландшафт за окном, всколоченные, долгополые ели, приятная соседка, с которой очень возможно… Жить, существовать в комнате с телевизором и фикусом в желтой трапециевидной кадке, — есть некая прелесть в этих комнатах — сложатся, как карточные домики, и снова прежнее — тройка-семерка-дама Пик, знать что ровно в семь непременно будет ужин, а раз в неделю, в субботу, к ужину будет приложен какой-либо сюрприз — ну там розочка в компоте или шоколадное яичко, и весь смысл проживания сведется к угадыванию: розочка, яичко, тройка, семёрка, дама…Мысль о том, что день завтра завершится так же, как день сегодня, — это ль не формула бессмертия?

***

— Далёко собрались, гражданин хороший?

Сергей Порфирьевич ошарашенно вздрогнул обернулся. То. что ему показалось сперва бесформенной грудой ветоши, оказалось человеком. Человек этот восседал на огромной грязно-желтой пластиковой канистре, на нем было долгополое черное пальто с комично длинными рукавами и поднятым воротником. Лицо бледное, бугристое, будто лунный ландшафт.

— Я, собственно…

— Не туда идете, гражданин, не туда. Вам в другую сторону надо.

— Так в какую сторону-то?! — закричал вдруг Сергей Порфирьевич сорванным голосом.

Человек коротко мотнул головой в сторону выхода.

— Туда. Только поспеши, а то не поспеешь.

«И что тогда?» — отчаянно выкрикнул Сергей Порфирьевич, но голос повис в пустоте и пропал в извилистых загогулинах эха. Поняв, что ответа не получит, он развернулся и зашагал к выходу. Сперва зашагал, а потом и вовсе побежал опрометью.

***

А за дверью уже лютовала невесть откуда взявшаяся пурга, небосвод обернулся в огромную опрокинутую горловиной вверх вихревую воронку. Время перестало быть чем-то размеренно, плавно текущим, а выродилось и уподобилось этому перевернутому буранному смерчу, как в испорченном телевизоре. Сергей Порфирьевич, обдирая ладони и матерясь, вскарабкался на отвесную насыпь по мокрой замазученной щебенке

… Этот товарняк стоит здесь, пожалуй с год. Похож на вздувшуюся, изрядно проржавевшую сороконожку. Слова и цифры, вычерченные на цистернах, сливались в единую, недоступную уму галиматью. Между шпалами — мёртвый частокол порыжелой прошлогодней травы. Объехать его, видимо, просто немыслимо. Впрочем, машины его уже не было, Да, вообразите, не было даже следов от нее, лишь всё та же нетронутая всепоглощающая снежная гладь. Почему-то это не удивило, скорее, наоборот. Постояв в нерешительности Сергей Порфирьевич, неловко скорчившись и чертыхаясь, поднырнул под платформу. Далее простиралась широкая пустынная полоса, пересечённая перекрестьями рельс, какие-то мятые металлические короба на искривленных ножках гнутые указатели неизвестно куда и откуда. Господи, прочь, прочь отсюда, из этого душного прокопченного мрака! Туда, в мир чистых снежных дюн и добрых елей. Навсегда, навсегда…

***

Вскоре, однако, он вновь уперся в растянувшуюся в обе стороны бесконечную громаду товарняка, столь же недвижную и безжизненную. На сей раз подныривать нужды не уже было — Сергей Порфирьевич с трудом поднялся по согнутым железным ступеням на тамбурную площадку и решил наконец перевести дух. Хотел было закурить, но сигарет в кармане куртки не оказалось. Как не оказалось и самой куртки, однако это уже не имело значения, потому что вперёди неожиданно вспенилась, взбухла совершенно непроницаемая метельная кисея, да такая плотная, что идти туда было уже просто немыслимо, такая же беспросветная пелена воцарилась и сзади. Он не удивился, вернее, не успел, потому что состав вдруг пронизала по хребту громыхающая судорога пробуждения. Сергей Порфирьевич схватился за поручни, дабы не упасть ненароком: состав сдвинулся с места, скрежеща проржавевшими суставами и позвонками, и вдруг с какой-то ошеломляющей скоростью рванул вперёд, снежная кисея по обе стороны тамбура из вертикальной стала косой, его прижало к стенке…

***

«Пройдите себе в вагон, гражданин, — услышал он вдруг, — услышал он вдруг, — не положено тут стоять. Или не понимаете?». Перед ним стояла круглолицая, улыбчивая женщина в странной темно-коричневой униформе.

«В вагон? Куда — в вагон? Туда?»

«Куда ж ещё-то. Только туда. Больше некуда покудова. Ладно хоть поспели вовремя».

«Поспел? Вовремя?.. А куда поезд-то идёт?»

«Куда-куда. Сами будто не знаете. Куда надо, туда и идёт…»

Он заглянул в вагон, там было пусто, сквозь щели в досках просачивались мечущиеся блики. И ещё почему-то — взявшиеся невесть откуда цветы желтоглазых одуванчиков. Одуванчики зимой, в вагоне мчащегося невесть куда товарняка? Ничего себе. Удушливо пахнуло машинной гарью и ещё почему-то нашатыркой. Да, вообразите, именно нашатыркой. Вагон неторопливо остановился, тишина разом заполнилась шумом, человеческими голосами. Пронизывающий ледяной сквозняк внезапно сменился пыльной духотой, а парящий мимолетным облачком в отдалении дух нашатырки вдруг приблизился, влез ветвистым электрическим разрядом, в самое нутро. И тут он с гортанным вороньим хрипом вобрал в себя воздух и открыл глаза.

Ну так и есть, обыкновенный летний день. Как и следовало ожидать.

Веретено: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)