PROZAru.com — портал русской литературы

Прощание с ангелом

Был когда-то такой поселок — Борисково. Собственно, он и сейчас есть. Но сейчас это уже никакой не поселок, а дрянноватый полугородской рай­ончик, густо утыканный пятиэтажками и снабженный комбинатом, про­изводящим сладковатую вонь и химические удобрения. Это сейчас. А тогда это был — поселок. Несколько горбатых, непросыхающих улиц, ма­ленькое безымянное озеро, колодец, похожий на дзот, палисадник, из которого та­ращились одни и те же пыльные мордастые цветы на мясистых стеблях и двухэтажная баня из красного кирпича. Баня и сейчас, кажется, здрав­ствует, но ни колодца, ни палисадников давно нет. А озеро не то за­сы­пали, не то оно само убралось подобру-поздорову в свои подземные убежища.

Несмотря на русское название, народ в поселке жил смешанный и изъяснялся между собой на причудливом тюрко-славянском койне. Некоторые русские бабушки даже знали арабские молитвы и читали их на похоронах, полагая, что Пресвятая Богородица, уставшая от причуд мира, едва ли станет сводить с ними счеты. Да и у какого, скажите, архангела поднимется рука, например, на тетю Лушу, на ту самую, что горько плакала над страданиями как Авраама, так и Ибрагима, а на всяческих цивильных торжествах задушевно ела «Песню от тревожной молодости».

Тетя Луша была нашею соседкой, часто заходила поболтать с бабушкой, а на Пасху всякий раз приносила целый выводок теплых, словно слепленных из глины, яичек

Но речь пойдет не о ней, а скорее о ее муже, дяде Саша. Дядя Саша — совсем другое дело. В гости он к нам не ходил, однако здоровался, причем отменно почтительно сгибался в поклоне несмотря на изрядную полноту, снимал клетчатую кепку и проникновенно справлялся о здоровье, отчетливо произнося имя и отчество. Причем, не только бабушкино, но и мое, чем приводило меня в крайнее смущение.

У тети Луши и дяди Саши был внук Витька, который, и я, приезжал в Борисково на лето. Бабушка очень жалела Витьку, называла «мескен бала». Родители у него баловались винцом сверх меры и периодически поочередно исчезали на просторах страны.

Витька был старше меня на полтора года, но держался раздражающим высокомерием. С одной стороны, плевать, без рыжих обойдемся! С другой стороны — обидно. Водился он больше со старшими пацанами, ходил с ними на заводскую свалку и возвращался с трофеями, при виде которых дрогнет сердце у кого угодно; со стеклянными пробирками причудливых форм, разноцветной проволокой, разными железными ящичками с иностранными буквами и — самое главное — с резиновыми жгутиками, пригодными для рогаток самострелов Я метался от черной зависти и изнывал в играх с сопливой и доверчивой малышней. Дорога на свалку мне была заказана раз и навсегда. И вот од- жды…

— Слушай… — Витька замялся и влажно шмыгнул носом, — ты, это, в бога веришь?

— В бога? Нет. А зачем?

— Зачем, зачем! Зачем верят?

— Ну не знаю… От несознательности. Гагарин же вон летал и никого там не видал! — мудро ответил я, ожидая подвоха.

— От несознательности. Сам ты больно сознательный.

— А ты веришь что ли?

— Не-т, поспешно ответил Витька и даже отстранился, — с чего ты взял.

— Он помолчал и снова спросил: — А ангелов, значит, тоже нету?

— Нет, конечно! Какие еще ангелы, — разговор стал надоедать.

— А у меня дед вчера ангела поймал.

— Кого? — я опешил.

— Да ангела, оглох, что ли! Настоящего, с крылышками.

— Как это поймал?

— Обыкновенно, Он в деревне запутался и крыло маленько попортил, видать. А дед как раз на машине проезжал. Ну увидел, с дева снял посадил в кузов и привез домой.

— Врешь ты все, рыжий!

— Честно-ленинское!

— А покажи тогда. Где он у вес, дома, что ли, сидит?

— Зачем дома — в сарае. А показать не могу. Дед велел показывать.

— Ну и врешь, значит, Ленина обманул, рыжий!

— Сам ты татарин гололобый! — Витька повернулся и обидной, вихляющейся ной. походкой зашагал к дому. Но пока я подыскивал, что бы такое обидное крикнуть ему вослед, он вдруг обернуло воровато огляделся но сторонам и коротко махнул мне рукой. Замирая от предчувствия, но сохраняя высокомерно недоверчивую мину, я двинулся вслед за ним.

—. Тише ты, елки-палки! — зашипел Витька, когда я неосторожно скрипнул тяжеленной дверью сарая. Я испуганно отшатнулся и от того скрипнул еще пронзительне Витька рассвирепел, схватил меня за рубашку и втолкнул в сырое и темное чрево сарая.

— Вот он, — снова зашипел Витка, показывая рукой дальний угол сарая, — ангел!

В углу впрямь деле что-то белело и копошилось. Ни каких, конечно, свечений и нимбов — расплывчатый матовый блик во тьме, густо пахнувшей сырыми опилками древесным углем. Но внутри у меня ср-азу же что-то гаденько затрепетало, задергалось, заблеяло. Было так ощущение, словно я нырнул в какую-то неимоверную глубину, в царство дремучих коряг, мерцающего ила и тысячелетних кладов. Но вот легкие всосали последние струй кислорода, осталась угарная углекислота и еще какая- дрянь, в ушах противно задребезжало, и невыносимо потя нуло наверх, где светит солнце, квакают лягушки и у даром не нужны никакие’ сокровища, а только глоток прекрасного перегретого воздуха, сухие запасные трусики и — домой!

А-а, — произнес я фальшивым голосом, — интересное дело. Ангел, значит? Ну, пошли, что ли?

— Куда пошли?—искренне удивился Витька и бесцеремонно подтолкнул в спину, — айда, поближе посмотришь.

­— Да ладно, — отозвался я и плотно взялся за косяк, готовый скорее умереть, чем сдвинуться с места хоть на шаг. — Я и так разглядел.

— Очко заиграло? — осведомился Витька, смерив Меня противным, ехидным взглядом.

Стерпеть.. петь такое означало навеки перейти в презренную касту «бздунов» и влачить позорное- существование. Я глянул на Витьку как можно более уничтожающе, зажмурился, вытянул перед собой руки и сделал три решительных шага. Однако на четвертом ноги перестали меня держать и, чтобы не сесть с позором на пол, я, как заведенный, затоптался на месте,

— Стой, куда разогнался, — шикнул в спину Витька, — испугаешь еще!

Я замер и, наконец, открыл глаза. В нескольких шагах от меня сидел, обхватив голову руками, совершенно голый человек. Вернее, даже и не человек, а некое человекоподобное существо ростом чуть повыше меня. Кожа у него была совершенно белая, с каким-то даже голубоватым отливом, на колене темнел кровоподтек. К тому же он был почти лыс, если не считать чахлого пучка рыжеватых волос, едва прикрывавших затылок. Но самое главное — крылья. Они вырастали из-за спины, там, где у людей находятся лопатки. Крылья были совсем без перьев — тонкие, перепончатые, как у летучей мыши, густо испещренные разноцветными жилками. Они были живые, настороженные, то о вздрагивали, трепетали, то съеживались в трубочку, с сухим шелестом расправлялись вновь, словно жили своей, обособленной жизнью, никак не связанной с неподвижным, уныло ссутулившимся существом, сидящим в углу темного сарая. «Скорей же, мой ангел, ступай же за мной. Со мной моя шпага и конь вороной…»

— Сидит, — восторженно выдохнул мне прямо в ухо Витька, — второй день уже. Как сел, так и сидит. Не ест, не пьет не разговаривает. Не понимает, наверное. А на каком языке они разговаривают? Может, на французском?

— Не знаю, — слабым голосом ответил я и тут же добавил: — Может, его отпустить? А?

Нельзя, — помрачнел Витька, — дед его завтра в город везти хочет. В институт.

— А зачем?

— Кто его знает. Пусть, говорит, его ученые поглядят, как он устроен. А мне, говорит, денежки дадут.

Я посмотрел на несчастное существо. Он даже не приподнял веки, но стал тихонько раскачиваться, как маятник метронома. Будто понял, о чем идет речь. А может, и в самом деле понял. «Как устроен…». Ничего себе. Подойде какой-нибудь ученый, бородища до пупа. зырк-зырк очками! Интересно, интересно, А дайте-ка мне сюда скальпель! И — р-раз по. жилкам. Взгляните сюда, коллега…

— Жалко, — плаксиво заключил я.

— Жалко! — неожиданно вспыхнул Витька, — Жалко, когда в ж… палка! И вообще, пошли отсюда, нечего тут. Дед знаешь как ругаться будет.

Упоминание о дяде Саше, подействовало отрезвляюще. Да и потом, что ж они, ученые-то, звери что ли? Не фашисты же! Посмотрят да и отпустят себе. Колечко приделают ноге и — отпустят. Эта мысль меня окончательно успокоил Ну конечно, колечко! А после его еще где-нибудь поймают найдут колечко и сообщат про ихние миграции. А про нас «Пионерской правде» напишут. Я повеселел.

— А вообще-то правильно дядя Саша его в город повезет, — сказал я звонким голосом юнната, — пусть его ученые посмотрят, им ведь тоже интересно.

Витька не ответил. Мы выбрались из сарая, Витька долго возился с тяжелым засовом.

—- Ты не болтай всем подряд, — хмуро сказал он мн на прощание.

Ночью мне приснилось, что я нырнул .с мостков в озер и заплыл под корягу. А она вдруг превратилась в черного прыщавого осьминога, схватила меня за ногу и сказала «А вот я сейчас тебе колечко приделаю, а после мне денежку дадут!» Я дрыгнул ногой и открыл глаза. У кровати, как призрак, стоял Витька.

Уморишься тебя будить, — пронзительно зашипел он, — вставай давай.

— Зачем? Куда? — я обалдело тряс головой, выбирая из сна, как из темной, теплой проруби, — темно же еще.

— В том-то и дело, что темно, — многозначительно ответил он. — Вставай, говорю, что зенки полощешь!

Ничего и не поняв, я принялся судорожно одеваться.

— Лезь в окно! — коротко скомандовал он, когда я с грехом пополам оделся,—да не грохочи ты, пузан, бабушка проснется!

Кряхтя и постанывая, я вылез в окно, нещадно обдирая, коленки, перелез через высокую изгородь палисадника. Витька неотступно следовал сзади и подгонял меня унизительным шепотком. Мы выбрались на улицу.

Над улицей, проворно сбегавшей с косогора, нещадно полыхала гигантская луна. Господи, какой же дурак там болтал о каком-то отраженном свете! Дяденька, протри глаза-то. Это что, по-твоему, холодное Тело?! Луна переливалась немыслимыми цветами, там лютовали хвостатые огненные смерчи. Из невыносимо сжатого раскаленного ядра выстреливались наружу малиновые грибы протуберанцев, и освободившееся на мгновенье лунное вещество ослепительно текло, пузырясь и разбрызгиваясь, и брызги эти, разрывая жесткие цепи тяготения, уносились в могильную космическую мглу и долго остывали там. мерцающими ртутными шариками. Луна была так невозможно близка, что, казалось, легкого дуновенья ветра достаточно, чтобы не выдержала и лопнула прозрачная серебристая пленка. И тогда прольется Луна исполинской каплей прямо на Землю, на беззащитную Борисковскую улицу, и потечет поток, превращая в пар capaи, дома, курятники… Ужас!

— Рубашку на ничку надел, — раздался насмешливый Витькин голос, — побьют.

— Да мы куда идем-то? — заорал я, потеряв терпение

— Разорался. Куда, куда! Сам будто не знаешь. Ангела отпускать.

— Ан… Да ты что, Вить! А дед?

— А чё дед? Ничего с ним не случится, — с фальшивой беспечностью отмахнулся Витька. — Я бабу Лушу уговорил ему вина дать. Теперь из пушки не разбудишь.

Мы прошли через предусмотрительно открытые ворота, миновали, то и дело грохоча и переругиваясь, заваленный какими-то железяками двор, прошмыгнули через садовую калитку и, обдираясь о всклокоченный малинник, подошли мрачному, как саркофаг, дрянного, но спесивого восточного владыки, сараю и остановились перевести дух.

— Видал? — Витька ловко, как фокусник, вытащил из сатинового кармана новенький, блестящий фонарик. — Китайский. Бабка подарила на день рождения.

Для черной зависти не было времени и сил. Негнущимися пальцами отодвинул засов и, обмирая от страха, стал отворять истерически визгливую дверь.

— Не бойся, я смазал, — успокоил Витька и широк жестом распахнул дверь. Она отворилась почти бесшумно лишь пару раз приглушенно крякнув. Витька неторопливо пошарил желтым кошачьим глазом фонарика по трухлявой темноте и упер его в угол. В сияющем конусе луча бесновались пылинки. Бледное существо сидело там в углу.

— Эй! — вполголоса позвал Витька,—эй ты, вылазь оттудова.

Существо не шевельнулось. Витька шумно вздохнул подошел ближе. Я, как сомнамбула, следовал за ни

— Вылазь, ну! — Витька легонько тронул его за локоть

Существо вздрогнуло и приподняло голову.

— Ну, давай, пошли, — прерывисто, зашептал Вить чужим голосом и потянул его за руку. — Вставай, чего расселся.

Существо покорно встало и, не глядя на нас, вяло переступая ногами, двинулось за Витькой к выходу. Так гуськом прошли сад и через дыру в заборе вышли на л к озеру.

Сумасшедшая луна была тут как тут и озеро словно­ кипело колдовским ведьминым варевом, от каждого куста веяло жутковатой сказочной чертовщиной. Трава была холодной и мокрой, надетые на босу ногу сандалии болтали ненужными сыромятными нашлепками. От озера тянуло холодом, тиной и змеями.

— Ну, все, — удовлетворенно произнес Витька, —давай теперь, лети.

Существо непонимающе переминалось, озиралось беспокойно и ежилось от прохлады.

— Лети, тебе говорят! — Витька поднял кверху указ тельный палец. — Там твои детки — кушают котлетки!

— Лети, пожалуйста, — сказал я противным, писклявым голосом.

Существо задрало голову кверху, прикрыло глаза и не сдвинулось с места. Его крылья болтались за спиною как две пустые кошелки.

— Да лета ты, дурак, лети! — вдруг в отчаянье закричал Витька. — Скоро светло станет, понимаешь? Люди придут. Пропадешь к черту!

— Увезу-ут! — заорал я, не помня себя, — На грузовике! Кольцо наденут… Скальпелем будут! Лети уж, пожалуйста! Вон Луна-то, вон!

Но он не двинулся. Витька в отчаянии сел на траву, обхватив голову. Я топтался рядом, продолжая бессмысленно размахивать руками. И тут существо неторопливо и плавно двинулось в сторону озера. Еще мгновение — и его нельзя было узнать, даже вообразить было невозможно, что еще несколько минут назад он сидел в сарае на сырых опилках, скорченный и покорный. Что-то удивительно знакомое мелькнуло в его облике и тут же пропало. Крылья за его спиной стали распрямляться, выгнулись дугой и снова распрямились. Они оказались огромными и почти прозрачными. Шаги стали убыстряться. И вдруг он, легко пробежав несколько шагов, прыгнул, крылья с тихим свистом располосовали воздух и замерли. Он описал полукруг и мягко опустился на траву. С озера вдруг резко дунул ветер, сдув с Витькиной головы панамку. «Лети уж, лети»,— завороженно зашептал он, судорожно сцепив ладони. Снова прыжок… А потом без всякого разбега он стремительно и круто взмыл ввысь, серебристый его силуэт мгновение повисел над кроной ивы и… пропал. Начисто пропал, растворился в кипящем потоке лунного света.

Мы возвращались молча, не осталось уже ни восторга, сожалений, ни предчувствий, а лишь отсыревшие ступни и изнывающие от крапивных укусов колени… Луна уже тщетно таращилась нам в спины, ее бесхитростные флюиды впустую отскакивали от нашей пупырчатой от озноба кожи

— Что деду скажешь? — участливо спросил я Витьку,

— Скажу, что дверь забыл запереть, он и удрал, — ответил, помолчав, Витька.

— А поверит?

— Дед-то? Поверит он, шиш. Он себе-то не верит.

— И что будет?

|— А ну его! — Витька с досадой махнул рукой. — Да нечего он не сделает. Домой отправит, к родителям, вот и все, уже давно грозился.

На том и расстались. Досыпал я оставшуюся ночь без снов, проснулся поздно.

***

Витьку на другой день отправили домой.

Провожала его сокрушенная тетя Луша, которая так ничего и не могла понять — дядя Саша, опасаясь ее предрассудков, о загадочном пленнике так ничего ей и не си Витька хмуро и торопливо шагал к автобусной остановке, размахивая маленьким банным чемоданчиком, и заплаканная тетя Луша едва поспевала за ним.

Больше в то лето в Борисково он не появлялся. Не было его и на следующее лето. Приехал год спустя на похороны тети Луши, такой же хмурый, неузнаваемо вытянувшийся. Поговорить с ним так и не удалось, да и не до того было. Он едва кивнул мне и тут же исчез, затянутый горестной похоронной суетой.

Похороны были суматошные и какие-то неустроенные. Дядя Саша ходил несколько дней при всех своих орденах и был необычайно словоохотлив, но в конце разговора мрачнел, кому-то грозил и говорил, что они за все ответят; Прибыл и Витькин отец, тощий, как стиральная доска, и неуместно пестро одетый. Он поначалу вообще, кажется, ничего понять не мог, потом с похмельной суетливостью ко всем приставал, знакомился, отрекомендовывался то начальником депо, то оперативным уполномоченным, начиная разговор с неизменного «Да-а. Так вот и уходят достойные люди…», а потом вдруг разом «отяжелел», его насилу уложили в сенях и на кладбище поехали ли без него.

«Легко померла Лукерья,— говорили про покойна старухи на поминках, — ангелы прибрали». Я-то знал, это действительно так.

Exit mobile version