ЦАРЬ КРИТСКИЙ

«Едва не произошло страшное преступление. Вернее, оно произошло: брат обнажил нож на брата. И обнажил не в гневе, не в ослеплении, а в подлом желании возвыситься. Причем обнажил тот, кто уже и так был возвышен. Тщеславная гордыня взяла верх над кровью и над разумом. Если бы это Минос поднял руку на брата, раздосадованный своею обойденностью и приниженностью, я бы, клянусь, сурово покарал его, но в душе понял бы. Однако это сделал ты, Сарпедон, ты, который вдосталь хлебнул милости моей, просто-таки купался в благосклонности, которому уже почти напрямую было обещано царство Критское. Если ты, еще не будучи властителем, способен на братоубийство, то что с тобою станет, когда ты возьмешь наконец то, что подвигло тебя на преступление? Если ты сейчас, в блаженной юности, не великодушен, а злобен, так что с тобою станет, когда старость со всеми ее пороками возьмет свое? Так вот, именно сегодня я хотел объявить всем, что, подчиняюсь воле времени и ухожу от престола критского. Наследником престола а полагал объявить тебя, сын мой Сарпедон. Клянусь, это так. Но то, что случилось на берегу вчера ночью, переменило все, ибо не враг я народу своему. И не враг себе, потому что не пощадивший брата пощадит ли отца? Да и мать не пощадит, ты слышишь меня, Велькана? И мать не пощадит!
Итак, Сарпедон, сын мой, услышь мою волю. Я не отрекаюсь от тебя, но ты завтра же, слышишь – завтра же! – навсегда покинешь Кнос. Ты отправишься в Кидонию. Там тебе будет не голодно, Кидония город богатый, но покинуть ее тебе будет дозволено лишь через десять лет. Можно покинуть и раньше, но это значит, Сарпедон, тебе придется оставить Крит, причем навсегда…»
Царица выслушала супруга в молчании, даже не . Столь же недвижим и мрачен был мой брат. Когда отец заговорил о том, что он все еще верит, что мир и согласие все же рано или поздно… Сарпедон внезапно перебил его, спросив, сам ли он вправе выбрать себе пятерых слуг и охрану, или же это угодно будет сделать верховному владыке. Отец побелел от гнева и сказал, что уже обо всем распорядился. После чего Сарпедон холодно поклонился и вышел прочь. На этом, кажется, весь разговор и закончился, потому что отец и мне тотчас велел уйти.
– А теперь вообрази, что произошло. – Минос вновь взял чашу, сделал несколько жадных глотков, – вообрази, Я – царь критский! Ха! С таким же успехом можно было объявить меня богом морей и столкнуть со скалы в море: вот твое царство, радуйся, царствуй и повелевай! Ведь даже Астерия именовали за глаза царем Кносским, подразумевая, что власть его не простирается далее городских стен. А я? Моя власть ограничивалась стенами моей комнаты, да и она продолжалась недолго. У меня не было ничего из пестрого изобилия предметов и понятий, из коих получается то бесформенное и бестелесное, что зовется властью. Не было друзей, сторонников, союзников, подданных, воинов, налогоплательщиков, сборщиков податей, рабов, наложниц, слуг. Меня обволокло бездонное, головокружительное слово «одиночество». Когда ты сохнешь по сисястой бабенке и тебе не с кем поделиться переживаниями, это зовется одиночеством. Когда ты остался один в горах, впереди ни огонька, скоро наступит ночь и неподалеку слышен волчий вой, тоже зовется одиночеством. Есть разница? Так вот, у меня было нечто второе. Там, на берегу, у меня была возможность хоть как-то постоять за себя. А в той проклятой комнате у меня такой возможности уже не было. Я вновь ощутил вкрадчивую поступь безумия. Комната показалась мне невыносимой. Надо было или выйти из нее или сдохнуть там от тоски. Я решил выйти.

* * *

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)