ЦАРЬ КРИТСКИЙ

И тут сверху, со стороны сада послышались крики, замелькали факелы. Потом появились люди. То был отец, его брат, ничего не соображавший спросонок, слуги. Даже какие-то посторонние люди. В общем-то, произошло то, о чем несколько мгновений назад я мог лишь молить судьбу, но когда это все же случилось, честное слово, я был в ярости. Все мое нутро требовало продолжения драки. Кровь, и чужая, и моя собственная, лишила меня на какое-то время рассудка.
«Вяжите их, – кричал отец. Я никогда, ни до, ни после не видел его в таком бешенстве, – обоих вяжите! Ничего не бойтесь, если будут сопротивляться, бейте мерзавцев, да по морде бейте, по морде!»
Вязать нас, конечно, не вязали, обезоружили и держали обоих за руки, да так, что шевельнуться было невозможно. Потом потащили наверх, к саду, Сарпедон выкрикивал что-то, вырывался, а мной овладело деревянное равнодушие, а потом – припадок безумного смеха.
Меня ввели в маленькую комнату наверху, там смазали и перевязали кровоточащую шею и заперли на засов
Я был твердо убежден: во всем, что приключилось на берегу, виновным буду я и никто другой. Клянусь, в тот момент я сожалел, что не дал себя спокойно зарезать Сарпедону. Я был близок к безумию, настолько близок, что уже явственно ощущал эту приятную близость. Скорая смерть и безумие стояли над моим изголовьем рука об руку. Спасла меня от этой напасти, как ни странно, моя мать.
Царица Велькана удостоила меня посещением когда уже начало светать. Причем, ее я мог ожидать менее всего. Видно было, что она не ложилась в ту ночь, была возбуждена, от нее явно попахивало вином, а на платье были следы крови, видно, она врачевала раны своего любимца. Впрочем, зная характер матушки, не могу сказать с уверенностью.
Не решаюсь даже приблизительно воспроизвести все то, что она мне тогда высказала прямо с порога. Слова «выродок», «братоубийца», «никчемная тварь» – это наиболее членораздельное и осмысленное из того, что она произнесла. Прочее не поддается словесной передаче. Когда я слышу теперь слово «ненависть», я вижу лицо своей матушки, обращенное на меня. Во всем мире моя мать любила только одного человека – Сарпедона. Когда-то ее разрывало между любовью к одному из сыновей и необходимостью любить обоих. Худшую ненависть порождает вынужденная любовь. Как у всякого недоброго человека, любовь у нее должна была быть уравновешена ненавистью. Я не успел проронить ни единого слова, ибо она говорила без умолку, да и возражать фанатику – что может быть бесполезнее. Зачем она приходила? Не знаю, видно, просто не в силах была удержаться. Но повторю еще раз: нежданное появление в тот день моей матери, возможно, спасло меня от безумия – я вдруг ощутил вкус жизни и прилив сил. Ничто так не подстегивает жизнь, как ощущение чужой ненависти к себе. Когда она выговорилась и ушла, я немедленно лег, повернулся на бок и почти сразу же заснул, причем спал отменно, и даже, кажется, с приятными сновидениями.
А потом был следующий день, но начался он для меня поздно вечером, потому что я проспал, не просыпаясь, дотемна. Меня, как осужденного, привели в зал, в этот самый, между прочим, зал. Правда, тогда здесь все было по-другому. В зале были отец, мать, ничего не понимающий, как всегда, Радамант, несколько слуг, два писца с тростниковыми палочками за ушами и. Потом ввели Сарпедона. На него страшно было смотреть, голова его была перевязана, скрыта была правая половина лица, левая же невообразимо распухла.
Все долго молчали, наконец отец заговорил, долго, высокопарно и малопонятно. В том, что я буду проклят, я не сомневался. Меня интересовало лишь, что за этим проклятием последует. Затем Астерий поворотился к Сарпедону и произнес нечто вроде следующего:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)