ЦАРЬ КРИТСКИЙ

– Итак, Сарпедон, – продолжал Минос, не обращая внимания на слугу. – Мы с ним родились в один день и почти в одно мгновение. Вот это самое «почти» и явилось злополучной занозой, от которой набух этот гнойник, и непонятно, когда он еще рассосется… Так вот, принято было считать, что Сарпедон родился раньше, так во всяком случае, заявила наша с ним матушка, покойная царица критская Велькана. Матери видней. Наш отец, царь Астерий, спорить с нею не стал. Так или иначе все, кругом были убеждены: царем Крита быть Сарпедону. Вслух никто этого, разумеется, не говорил, но тем более, не говорил и обратного. Мы были похожи как две капли, однако Сарпедон казался едва ли не на голову выше. Странно, но это так. Еще более странно, что, несмотря на полное сходство, Сарпедон был красив как бог, а я – нет. Видно, печальная участь с рождения до смерти быть пасынком престола, пригибала к земле. Видишь ли, по нашим законам престол наследует старший, а все прочие получают лишь то, что из милости им выделит престолонаследник. Иначе говоря – ничего. Итак, отличить нас друг от друга было несложно. Сарпедон был силен и храбр, дважды побывал на войне, воины его обожали. Да что говорить, все обожали Сарпедона! И все, как я сказал, были уверены: вот он, Сарпедон, будущий великий династ Крита и Киклад. Сивиллы пророчили процветание и мир на Крите при грядущем царе, заезжие купцы одаривали его приношениями, слуги открыто заискивали, аэды даже начали было слагать песни.
Убеждены были все, кроме него самого. Даже мизерная возможность того, что этот вот трон может вдруг унаследовать кто-то другой, а не он, жгла его изнутри. Если кто-то из нас и страдал, то уж во всяком случае не я, которого все воспринимали как забавную игру природы, а он. Не я ненавидел его, а он меня. Причем не утруждая себя скрывать эту ненависть. Даже если бы я вдруг, к примеру, смертельно заболел и жить бы мне оставалось всего три дня, то все эти три дня он бы не находил себе места и успокоился бы лишь на четвертый, когда бы я сошел наконец на берег предков. Это к вопросу о братской любви…
А я? Я был благонамеренным сыном и законопослушным подданным. А что оставалось делать? Мысль оспорить единодушную волю и желание окружающих мне даже не приходила в голову. Быть ходячей восковой куклой царствующего династа мне не желалось. Да и, согласись, не очень-то это безопасное занятие – быть двойником царствующей особы. Все, чего я желал, это безбедное независимое существование, желательно вдалеке от Кноса и даже вообще от Крита. С другой стороны я не имел пристрастия ратным делам, как Сарпедон, или к египетским и вавилонским закорючкам, как Радамант. Более всего меня привлекала морская торговля. Финикийские купцы были моим всегдашним окружением, а их корабли – неутолимой страстью. До сих пор испытываю сладкую дрожь при виде корабля или вдыхая запах дегтя, смолы, влажной древесины… Я просто бредил новыми землями в Вечерних морях, о которых мне рассказывали финикияне, мечтал самолично основать новую колонию, назвать своим именем… Отец не одобрял моего увлечения, говорил, что финикияне лукавы, с ними надобно держать ухо востро, но я все пропускал мимо ушей. Впрочем, отец был не слишком настойчив в своих увещеваниях, потому не хуже меня понимал, в Кносе мне все равно не жить. А каким именно образом мне покинуть Кнос, – в конце концов, не все ли равно. Так бы и случилось, если б не Пасифайя… Она была невестой Сарпедона, единственной дочерью пергамского купца, дальнего родственника нашей матушки, первой красавицей Крита, как все в один голос утверждали.

(Она, пожалуй, действительно была красива, но воспринимал я ее не более чем садовую мраморную статую, украшенную шафрановыми венками. То есть, так было вначале… Пасифайя была заурядна, столь же заурядна была тоскливая тяга к ее телу, спрессованная гнетущим сознанием недоступности. Уязвленные амбиции плюс праздное воображение.)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)