ЦАРЬ КРИТСКИЙ

«Воины! – обратился я к толпе, когда вино возымело действие. – Я хочу сообщить вам нечто радостное. А для воина может быть лишь одна радостная весть – весть о начале войны! Итак, война началась, воины! Все, что было раньше, – лишь мелочная, скучная подготовка к ней. Видите – перед вами город. Там, за городскими стенами, ревут быки, блеют овцы. Это – ваши быки и овцы, они принадлежат вам по праву, и имя этому праву – Война! Найдется ль кто-нибудь, кто рискнет оспаривать незыблемость этого права? Найдется ль кто-нибудь, кто скажет, что это не ваше вино заполняет кувшины и амфоры в погребах горожан, что это не вашим женам и дочерям принадлежат золотые кольца, браслеты и ожерелья, которые до сегодняшнего дня украшали пальцы, запястья и грудь горожанок. А сами они? Разве не для того растили, нежили и кормили дев и жен кидонийских, чтобы их прелести послужили достойной утехой мужественных победителей, славным украшением праздника войны, что грянет сегодня? Будьте же и вы достойны тех даров, что послужат вам сегодня наградой. Сейчас еще не поздно уйти прочь, оставить достойное ремесло воина. Еще есть немного времени. Обещаю не мстить слабым духом, ибо слабость их – уже есть наказание им. Но уж после того, как я скажу слово – «Кидония», будет поздно. Всякий ослушавшийся будет позорно казнен. Потому, поторопитесь, малодушные. Со всеми же прочими да пребудет милость богов. Будьте же тверды! Ибо сострадание к ближнему твоему есть ненависть и презрение к врагу, замыслившему убить его. Сострадающий врагу предает ближнего. Благодарность врага есть проклятие ближнего. Всякий, кто думает иначе, желает вашей погибели. Будьте же яростны в сострадании своем! Лгут те, кто говорит, что воин несвободен, что слепое повиновение есть удел его. Презрение к собственной жизни – вот высшая свобода. Все прочее же – жалкие грезы раба, уснувшего в полдень у навозной кучи. Я дарую вам эту высшую свободу и вы сегодня на пепелищах врага поймете, сколь сладка она! Лучший мир – победа.»
Я выкрикивал все это высоким, дрожащим голосом, бессвязно и еле слышно. Меня мало кто услышал и еще меньше – понял.
А с утра у городской стены меня уже дожидался Сарпедон. Вернее, не у стены, ее просто не было, был лишь опоясывающий город насыпной вал с частоколом на гребне. С ним было человек десять, не более. Я двинулся навстречу. До сих пор помню каждый свой шаг. Мной тогда овладел изнуряющий страх. И не перед Сарпедоном. Мне пришла тогда в голову мысль, что более всего резонно опасаться стрелы в спину от своих, это так естественно, Однако никто не решился.
– Плохо, любезный братец, плохо, – сказал он мне, широко и даже как-то приветливо улыбаясь. – Я ведь велел тебе прийти одному, а ты притащился с толпой каких-то потных бездельников. Пожалуй, придется тебя наказать, причем прилюдно. Что ж ты молчишь?
– Жду, что мне делать, – ответил я. – Встать на колени или…
– На колени? – Сарпедон глумливо расхохотался. – Нет, на колени не нужно. Моему другу Кениру будет несподручно. Лучше на корточки. Верно ведь, Кенир? – он кивнул колченогому уродливому верзиле и тот с готовностью радостно осклабился. – Да ты не дрожи, это, говорят, не так уж больно. Зато потом – свободен, как птица. Подмоешься в ручейке и лети куда душе угодно. Я дарю тебе жизнь и возможность унести ноги из Кноса. В утешение можешь забрать с собой шлюху Пасифайю. Она, кстати, беременна, так что тебе и трудиться не придется…
Он говорил, с кем-то перемигиваясь и пересмеиваясь, но я плохо помню, что он сказал. Я смотрел мимо него, в сторону гавани. Вечером в нее вошли корабли Телефы. Именно в тот момент они должны были, по моим расчетам, выбраться из трюмов и первым делом захватить сторожевую башню. Дым над гаванью – знак того, что башня захвачена.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я не робот (кликните в поле слева до появления галочки)