PROZAru.com — портал русской литературы

Эволюция повести Гоголя «Портрет»

В 1842 г. Гоголь полностью перерабатывает повесть «Портрет», но­вая редакция весьма примечательна в плане его мировоззрения. Уже вышла первая часть «Мертвых душ», в Италии создается вторая, Гоголь углубляется в педагогику, но пока без фанатизма, в общем – пора благодатная. Переработка осуществляется во многом для заработка (в журнал), однако от предыдущей редакции отличается разительно: сравним их для рассмотрения эволю­ции.

Итак, молодой художник заходит в лавку, торгующую живописью. В обоих случаях он сначала потешается над «пестрыми, грязными малеваньями», но затем задумывается об их потребителях. Здесь дается положение вещей, Гоголь еще не поднимает проблемы, чрезвы­чайно острой для художников конца XIX века: чистое искусство или искусство для народа. Ширпотреб сгубивший талант – это по сути стержень данной повести, но повторюсь, проблема противостояния еще не ставится. Гоголь против популизма, но еще не видит обратной стороны (талант должен быть понятен народу, а художник зарабатывать). Молодой художник факти­чески видит свое будущее, но еще не узнает его: тупоумие, бессильная дряхлая бездарность… набившаяся, приобвыкшая рука. Но вот как раз дальше-то и начинаются расхождения: если Чарт­ков покупает портрет за бесценок (да что ж за него дорожиться), и, в общем, ни зачем (совестно не взять ничего), то Чертков отдает полсотни, да и то после длительного торга. Тем самым в первой редакции задается своеобразная интрига, более того – пораженный страхом Чертков убегает не забрав портрета – тот возникает в его квартире сам. С Чартковым все проще, т.е. интрига ухо­дит и начинается банальщина.

Пора познакомиться с каждым из художников. Оба с самоотвержением преданы своему труду и не имеют времени заботиться о своем наряде, более того, Чартков – художник с талантом, пророчащим многое в плане натурализма (наблюдательность, приближение к природе). О способностях Черткова поначалу ничего не известно, напротив, он печалится: год как я тружусь над этим сухим скелетным трудом! Стараюсь всеми силами узнать то, что так чудно дается великим творцам и кажется плодом минутного быстрого вдохновения. Соответственно разнятся и их мечтания: Чертков взды­хает: нет, я не буду никогда великим художником! Чарткова прельщает слава и ее денежное выра­жение: берегись, тебя уж начинает свет тянуть. Оно заманчиво писать модные картинки за деньги, да ведь этим губится, а не развертывается талант. То есть Чартков живет мирскими запросами, хотя Чертков был своеобразный Фауст.

Каждому по потребностям: к Черткову Старик пристает с серьезными искушениями: что тебе за охота корпеть за азбукою, когда ты можешь читать по верхам? Все в свете делается для пользы. Чарткову же он просто показывает деньги, которые тот сам пытается присвоить. Разнится даже сумма – сотня червонцев Черткова со временем разрастается до тысячи. Нежданно раз­богатев, Чертков еще верен себе – он нанимает квартиру щегольскую, но удобную для худож­ника и первое время сибаритствует, скорый приход заказчицы его удивляет. Чарткова деньги ломают – поначалу он еще радуется: теперь я обеспечен на три года, могу запереться в комнату, ра­ботать. Однако потом удаляется в разгул: нанимает великолепнейшую квартиру в центре (в от­личие от Черткова первую попавшуюся), транжирит деньги на ненужные безделушки, покупает в газете статью «О необыкновенных талантах Чарткова» (т.е. прагматично создает себе рекла­му). Чертков пытается «перестроиться»: дал себе слово не сидеть долго и не увлекаться заманчивой кистью, но безуспешно – душа опять загорелась напряжением. Несмотря на давление заказчицы, он стремится сохранить двусмысленность портрета. Чартков впервые тоскует по свободе своей старой мастерской портретов, но в соответствии с запросами бесчувственно стал сообщать общий колорит, который дается наизусть и обращает даже лица, взятые с натуры, в какие-то холодно-идеальные. Чартером называется гражданско-правовой договор найма судна с экипажем и наверняка имеет иностранное происхождение, т.е. учитывая разносторонность Гоголя, фамилию Чартков можно перевести примерно как «продавшийся с потрохами».

«Психея» (греч.- душа) – это своеобразный момент истины для обоих художников. Чертков отдает психею, но мучается совестью, даже хотел бежать – вырвать и уничтожить портрет. Чартков отходит от идеализма: если они сами того хотят, так пусть психея пойдет за то, что им хочется. Чертков решил заняться со всевозможным старанием своей работой, решился удвоить напря­жение сил, однако в силу объективных обстоятельств (нескончаемый поток торопящихся посе­тителей) утратил способность к искусству и укоренился в ремесле писания: кисть его и вообра­жение слишком уже заключились в одну мерку. Чартков без особых порывов стал «лакировщиком»: он добрался, в чем было дело, и уж не затруднялся нисколько… и прибавлял от себя всякому уже вдо­воль благообразия. Осуществились его мечты и опасения его учителя – он стал модным живо­писцем, философия потребления (художник должен принадлежать к обществу) стала его жизненной позицией.

Подобно тому, как в лавке он встретился со своим будущим, так и в картине «итальян­ца» он узрел свое прошлое. Уже начинал он верить, что все на свете делается просто, вдохновения свыше нет, но увидев кем он мог бы быть, наконец осознал кем он стал: весь состав, вся жизнь его была разбужена в одно мгновение. Прообразом данной повести мог быть ветхозаветный сюжет о продаже первородства за миску чечевичной похлебки, но потрясение художника было гораздо глубже – он ощутил себя отпадшим ангелом, что все-таки не совсем верно. Отпадший ангел по крайней мере пытался творить что-то отличное от общепринятой линии, тогда как Чартков банально убил Божью искру ради служения злату. Сильный человек в такой ситуации покончил бы с собой, умный – попытался бы начать все заново, слабый начинает мстить. В этом смысле примечателен одинаковый конец для обоих редакций: как показывает анализ, у художников разнятся не только фамилии, но и характер. Чартков свою славу не зарабатывает, а ворует, соответственно и конец его закономерен. Чертков – преимущественно жертва обстоятельств: мир с которого он рисовал был слишком однообразен и обыкновенен, чтобы вызвать воображение, страшная его кончина вызывает сожаление и некоторое сочувствие. Здесь снова не обошлось без мистики: Портрет у Чарткова загроможден прочими полотнами и просто выносится прочь, тогда как портрет Черткова продолжает свое путешествие и исчезает также таинственно, как когда-то появился.

В целом вторая часть каждой редакции продолжает традицию первой части. Старец – талантливый художник-самоучка, мог бы разбогатеть, занимаясь портретами, но увлекается религиозным искусством. В первой редакции он видит в лице ростовщика (у которого здесь пока еще имя – Петромихали) всего лишь одержимого бесами, во втором сразу дьявола. Но если в первой редакции ростовщик (продолжая мистику) рассказывает свою тайну, то во второй изограф об этом так и не узнает. Есть легенда, что фотография (точное изображение) забирает в себя частицу души, соответственно ростовщик хочет портрет, дабы не умереть совсем. Но если первый изограф бросает работу от страха, то второй пытается работать, несмотря на тягостное чувство. Как и в первой части первой редакции, портрет появляется сам собой, а ночью рос­товщик приходит искушать с жуткими предложениями (адское направление искусству). Вторая редакция опять обходится без потусторонних сил: изографу портрет приносят на дом, и если пер­вый художник портрет все-таки сжигает (тот появляется вместо иконы), то второй отдает това­рищу, в итоге портрет уходит по рукам и след его просто теряется. Чувствуя ответственность за содеянное, первый изограф сделался мрачным, избегал общества, редко чем-нибудь занимался. Второй же сбыв портрет, почувствовал облегчение и работы его вновь потекли безмятежно, но и он задумывался о последствиях своего непредумышленного злодеяния. В итоге оба уходят в монастырь, но если первый берется за порученную ему роспись храма, то второй до поры отре­кается от иконописи: кисть осквернена, трудом и великими жертвами он должен прежде очистить душу. Здесь прослеживается кризис христианского миропонимания самого Гоголя, в итоге приведший его в могилу – свой духовный рост он видит не в развитии данного Богом таланта, а в различного рода умерщвлениях плоти. Изограф увеличивал для себя строгость монастырской жизни, несколько лет изнурял свое тело, в этом смысле вторая редакция мистичнее первой. Первый изограф хранит себя силой духа: чем сильнее гнет несчастий, тем пламеннее его молитвы, и не перебарщивает с физическими нагрузками. И его труды вознаграждаются, он постигает истину: с каждым днем законы природы слабеют, слабеют границы сдерживающие сверхъестествен­ное… Это положение можно объяснить Божьим откровением или анализом всемирной истории – фактически Гоголь предсказывает будущее: дальнейшее развитие науки (в т.ч. углубленное познание законов природы) приведет к ухудшению межличностных отношений и совершенст­вованию средств поражения. Он во все силится проникнуть: в дела, в мысли, даже в самое вдохнове­ние художника… нет сил человеческих противостать ему, потому что он выбирает время, когда вели­чайшие несчастья постигают нас. Данная цитата также свидетельствует о невероятно глубоком познании Гоголем человеческой натуры (все это первая редакция), но во второй редакции он весь обращается к проблемам искусства: для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое создание искусства и природе зла внимания уже не уделяет. Более того, изограф утверждает, что это не было создание искусства, т.е. как бы отрекается от сделанного. В итоге, деятельное раскаяние пер­вого изографа вознаграждается: на глазах изумленной публики страшный портрет размывается и на полотне остается какой-то незначащий пейзаж. Второй похоже и сам не верит в действен­ность своих самоистязаний: он просит сына истребить портрет во что бы то ни стало, но конец второй редакции не дает оптимизма – портрет не исчезает таинственным образом, он украден, т.е. продолжает свое страшное путешествие. Примечательна временная ориентация: в первой редакции история Черткова предшествует аукциону, чего ни­как нельзя сказать о второй – здесь обе истории вне времени и меж собой хронологически не связаны. Скорее даже аукцион предшествует истории (богатая продажа страшного портрета и сбыт краденого в лавке).

И вот тут мы подходим к вопросу базисному для всей работы: какова причина такой эволюции? Гоголь зарывается в православие, но с этой позиции вернее первый финал. Более того, подвижнические подвиги Старца из второй редакции никак не вознаграждаются – злая сила не рассосется со временем, а требует скорейшего уничтожения. Зло теряет имя и из области мистики переходит в мир психологии. Единственное най­денное объяснение – углубленное познание человеческой природы. Создавая вторую редакцию, Гоголь всячески подчеркивает – зло не в злых духах, оно в самом человеке и поддаваться ему или оказывать активное сопротивление каждый решает индивидуально. Приблизительно это соответствует дальнейшему развитию событий: он поднимает искусство как стяг, и если раньше хотел служить людям, то в дальнейшем пытается переделать людей и с головой уходит в педагогику. Следующая книга – сборник нравоучений.

Exit mobile version