Когда зацветут яблони.

© Светлана Тен, 2012


Мы идем с Равидом рядом в общей колонне уже около получаса километр за километром, то утопая в снегу, то поскальзываясь на обледенелых буграх. Этот снег везде: он налипает на подошвы наших ботинок, образуя ледяные шишки. Каждую секунду я думаю о том, чтобы не упасть самому или не наткнуться на поскользнувшегося впереди, иначе колонна расстроится и образуется затор. За это можно получить от конвоира дубинкой.

Вдруг Равид  падает, я пытаюсь схватить его за руку. Слышится треск разрывающихся гнилых ниток. Рукав его ветхой куртки, больше напоминающей тряпье, остается у меня в руке. А Равид уже лежит лицом вниз на занесенных снегом шпалах. В его незашнурованные разбитые ботинки набился снег. Конвоиры, не медля, наводят порядок прикладами ружей. Равиду достается пара увесистых ударов по спине и голове. Мне везет больше: я получаю прикладом «нежный» толчок в плечо и яростный окрик капо: «Пошел работать, свинья! Иначе, подохнешь прямо здесь, скотина!»

И я иду, иногда оглядываясь на товарища по несчастью. Равид поднимается, превозмогая боль, и садится на колени. Сидит так несколько секунд. Потом встает через «не могу» и двигается дальше. Видно, что каждый шаг становится для него мукой. Я вчера видел его ноги. Они страшно отекли, кое-где образовались нарывы. Колени опухли  и стали похожи на два теннисных мяча. Кожа на ногах так натянулась, что в некоторых местах появились трещины. На пальцах стоп – почерневшие отморожения. Мои ноги выглядели чуть лучше: лишь ссадины и мозоли кровоточили и болели терпимо.

Да, мы все здесь были не праздношатающимися туристами. Мы были заключенными. Заключенными концлагеря Аушвиц – зоны смерти, самого чудовищного творения разума и рук человеческих. При слове «Аушвиц» у моих немногочисленных родственников и друзей буквально перестает биться сердце, и останавливается кровь. Кажется, еще немного и жизнь остановится от осознания масштабов человеческой жестокости. А ведь они были в лагере смерти лишь однажды, в пятьдесят девятом. Мой же Аушвиц останется со мной до тех пор, пока я дышу или не потеряю память. А я так бы хотел её потерять, рассеять дождем по ветру. Но она никуда не уходит. Никогда. Она всегда рядом. Так уж устроена человеческая память: мы помним то, что забыть не можем.

Я с облегчением вздыхаю и больше не смотрю в сторону Равида, чтобы не рисковать своим телом: не получить очередной удар сапогом или палкой.

Хотя, причиняемая побоями телесная боль была для меня не так страшна, как боль душевная. Несмотря на апатию и, казалось бы, полнейшее душевное отупение, в котором пребывал, пожалуй, каждый из заключенных, я испытывал возмущение против несправедливости, презрения и бесконечных унижений. Меня крайне уязвляло то, что капо не видел во мне не то что человека, а даже скотину или жалкое существо. Я был для него только номер. И моя жизнь для лагерной охраны и руководства ничего собой не представляла. Никого из них не интересовало, что за этим номером стоит моя судьба, моя биография, мое имя.

То в начале, то в конце колонны то и дело раздается крик конвоиров, словно лай разъяренных псов. Мы идем молча. Колючий ветер дует в лицо. Кто-то пытается увернуться от резкого холодного ветра, кто-то прячет подбородок в поднятый воротник своей ветхой куртки.

Популярность: 3%

Страницы: 1 2 3 4



Рекомендовать
публикацию литературному жюри.
Не забудьте указать ссылку на произведение:
http://prozaru.com/2012/04/kogda-zatsvetut-yabloni/

Версия для печати


< КОММЕНТАРИИ >

Другие публикации писателя


Психологическая проза, РЕКОМЕНДОВАНО К ПРОЧТЕНИЮ Литературным жюри:  Танька-дурочка



Городская лирика:  Человеку нужен человек

Рассказы:  Вчера ко мне заходила Осень

Стихи без рубрики:  Осень